Падает снег (о Вылке)

После завтрака Старик Назар, с молчаливого согласия Мамы, разложил на обеденном столе запас охотничьих манков. Вылка немедленно пристроился рядом, восхищённо разглядывая сокровища.
— На куропатку, — бормотал Назар, бережно протирая кусочком замши потемневший от времени манок. — Ещё дедом моим из ливанского кедра сработан.
Вылка уважительно кивал.
— Этот для осеннего гуся, — продолжал Назар. — Не чета покупным. Только дунешь в него, как со всей тундры птица слетается.
Подошёл Дядя. Поворошив кучу манков, взял в руку один.
— Этот на кого?
— На чайку, — опознал Назар. — Из заячьей косточки выточен.
— Кто же чаек охотится? — удивилась Мама. — Мясо у них жёсткое. Да и на вкус дрянное.
— Чайки — души утонувших моряков, — сурово сказал Дядя.
— Не для охоты манок, — заюлил Назар. — Просто приманивать.
— А для чего приманивать души утонувших моряков? — не унимался Дядя.
— Что ты привязался к старику? — вступился за Назара Отец. — Собрал человек коллекцию на всю местную живность. Глядишь, однажды и пригодится.
— Вот именно, — обрадовался поддержке Назар. — Зацени лучше как вот этот, на пуночку, звучит.
Он взял один из манков и легонько дунул в него. Инструмент откликнулся звонкой трелью.
Все замерли, прислушиваясь.
— Похоже бубенцы звенят, — нарушил молчание Дядя.
— Какие ещё бубенцы? — обиделся Назар.
— Тише ты, — шикнула Мама.
Маленький Вылка навострил уши. Действительно, откуда-то издалека донёсся перезвон колокольчиков.
— Никак цыгане в гости едут, — усмехнулся Отец. — Назар, ты там ничего не напутал? Может это манок на цыган, а не на пуночку?
Дядя, как был, в одной беличьей безрукавке и пижамных штанах, вышел во двор. Приложил ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь.
— Кто-то шестериком оленей на санях палатку везёт, — доложил он. — Переезжает?
Одевшись на скорую руку, семья поспешила наружу.
— На палатке во всю стену солнце нарисовано, — удивлённо сказал Вылка.
— Сектанты, — мрачно заключил Отец. — Я их за версту чую. Сейчас примутся брошюрки вручать и концом света запугивать.
Он зашёл в дом и вскоре вернулся, держа в руках карабин.
— А ну-ка, — повернулся Старик Назар к Дяде, — как самый глазастый, скажи, кто санями правит? Не рыжий ли мужик?
— Рыжий.
— Так и думал, — ухмыльнулся Назар. — Это Толстый Мянси. Цирк к нам едет.
Сани, сделав круг, словно желая найти парадные ворота, въехали на стойбище.
Грузный возница, тяжело спрыгнув с облучка, набрал воздуха в грудь, взревел, — Приветствую многоуважаемую публику! Только сегодня! Проездом в славный город Салехард! Одно представление!
— Сейчас нам надо похлопать, — не оборачиваясь, сквозь зубы сказал Старик Назар.
Все захлопали в ладоши, а Толстый Мянси, достав из кармана губную гармошку, заиграл.
— «Турецкий марш», — продолжал объяснять Назар.
Тотчас из палатки, стоящей в санях, выскочили три лайки, одетые в шёлковые красные шаровары и голубые тужурки. Одновременно встав на задние лапы, положили передние друг другу на плечи и заплясали, выделывая ногами замысловатые па.
— Чтоб меня, — вырвалось у Дяди.
Собака, стоящая в середине, высоко подпрыгнула вверх и оказалась стоящей на головах соседей.
Тут уже зааплодировали без подсказок Старика Назара.
— Ап! — воскликнул Толстый Мянси и лайки, поклонившись зрителям, скрылись в палатке.
Следующим номером вышел карлик в шёлковом плаще поверх малицы и пимах с загнутыми носами.
— Madame, — обратился он к Маме, — позвольте ангажировать у вас une casserole.
Мама, не поняв ни слова, растеряно посмотрела на Отца.
— Кастрюля, — догадался Старик Назар. — Кастрюлю он просит.
Вылка опрометью бросился на кухню и, вернувшись с котелком, поставил его перед карликом.
— Fantastique, — обрадовался тот.
Взяв в руки, несколько раз перевернул посудину, показывая, что она пуста. Затем, вытащив из рукава шёлковый платок, накрыл им котелок.
— Un, deux, trois, — пропел карлик и, сдёрнув платок, извлёк наружу гневно квохчущую курицу. Встряхнув птицу, ловко поймал, выпавшее из неё яйцо.
— Чаю хочешь? — изумлённо сказала Бабушка.
— Non thé, — покачал головой карлик. — Préparer яичница.
Он, ловко разбив яйцо о край котелка, вылил внутрь содержимое. Озорно оглядел зрителей и внезапно дохнул огнём. Раз-другой-третий!
Отец испуганно закрестился.
Карлик помахал рукой, разгоняя дым, и достал из котелка живого цыплёнка.
— Браво! — завопил Старик Назар.
— Un moment, — улыбнулся фокусник.
Посадил птенца на ладонь, накрыл второй и легонько подул.
— Voilà!
В руках карлика оказался апельсин, который он с поклоном вручил Маленькому Вылке.
Тем временем, Толстый Мянси выпряг из саней одного из оленей, встал рядом с ним и объявил новый номер.
— Прошу любить и жаловать! Савелий! Единственный в мире говорящий парнокопытный.
Олень пожевал чёрными губами, словно прикидывая, что желает услышать публика. И неожиданно рассказал анекдот об охотнике, угодившем в берлогу к медведице.
Дядя со Стариком Назаром захохотали, а Мама, нахмурившись, велела оленю впредь избегать непристойностей.
— Виноват, — осклабился Савелий и поведал о моржихе, собравшейся под венец. О зайце, ступившем в волчий помёт. О сове, наевшейся гороха.
Смеялись все, включая Вылку, который, хотя и не понимал смысл анекдотов, однако не мог устоять среди общего веселья.
— Ох, умру, — стонал Назар. — За такого оленя целое стадо отдать не жалко.
— Премного благодарен, — скромно потупился Савелий, вызвав новый взрыв хохота.
Толстый Мянси увёл оленя и вскоре вернулся с аккордеоном на груди.
— Завершающим номером для уважаемой публики прозвучит песня.
Он огладил пальцами клавиши аккордеона.
— Много лет назад, — продолжал Мянси, — в наши края приехал музыкант из далёкой страны. Пробыл недолго, но навсегда оставил здесь своё сердце. Вернувшись домой, музыкант сложил песню о тундре и о девушке, ждущей любимого с дальнего пастбища. Песню о падающем снеге.
Из палатки вышел карлик-фокусник в наброшенной на плечи белой шали. Развёл в стороны руки. Края шали, достававшие до земли, делали его похожим на птицу.
— Tombe la neige, — запел карлик хриплым голосом.
Мелодия, подхваченная ветром, поплыла над застывшими холмами, над зябнущими прутиками багульника, над скованным льдом озером.
— Blanche solitude, — тосковал карлик.
Отец обнял Маму, прижал к себе.
По щеке Старика Назара поползла слеза.
Вылка зажмурился. Ему казалось, что он сам стал птицей, парящей над бескрайней тундрой. Белые хлопья снега медленно опускаются вниз. А там, посреди бескрайней равнины, светятся огоньками окна одинокого чума.
— Наша песня. Наша, — зачарованно повторял Дядя.
Мянси в последний раз растянул меха аккордеона, и тот огласил стойбище величавым и одновременно печальным стоном.
— Impassible manège, — прошептал карлик, бессильно опускаясь на колени.
Долго стояли не шелохнувшись, словно боясь спугнуть колдовское наваждение.
— Надо бы слова списать, — наконец нарушил молчание Старик Назар.
— Умеешь ты всё испортить, — рассердилась Мама и ушла в дом.
Толстый Мянси перехватил аккордеон поудобнее.
— Теперь, — прорычал он, — парад алле!
Карлик, сбросив шаль, сделал сальто и оказался рядом с ним, а из палатки с весёлым лаем высыпали собаки. Мянси заиграл туш, и вся труппа под неистовые аплодисменты Семьи замаршировала на месте. Лайки посылали зрителям воздушные поцелуи, карлик разбрасывал конфетти. В упряжке, приплясывал олень Савелий.
— Ап! — скомандовал Мянси и артисты поклонились до земли.
Из чума вышла Мама, неся в руках корзину с вяленым мясом и связку сушёной рыбы.
— За ваши труды, — сказала она.
Мянси чинно, посетовав на чрезмерную щедрость хозяев, принял плату.
Труппа забралась в палатку. Мянси тронул оленей, и сани покатили прочь.
— Слова, — простонал Старик Назар. — Слова бы списать, а мелодию подберу.
— Я начало запомнил, — сказал Вылка. — «Tombe la neige».