Комментарий к «Руслану и Людмиле». Песнь Первая. Похищение Людмилы 2
7
Падут ревнивые одежды…
Почему одежды ревнивые?
— Никакой особой неопределенности в этой метафорической одушевленности нет. Напрашиваются следующие невзрачные варианты:
— ревность — атрибут одежд, они, так сказать, помечены ревностью;
— одежды Людмилы ревнуют ее к Руслану, одежды Руслана — его к ней;
— одежды ревнуют молодоженов к кому-то незримо присутствующему в комнате или собирающемуся в нее проникнуть;
— одежды одушевляется чьей-то ревностью, этот эпитет выражает его (их) настроение.
Собственно, эти варианты лишь следствие той ауры, которую создают данному эпитету предположения, высказанные нами ранее. В их свете он перестает казаться «этикетным», в нем как будто заиграло живое чувство.
— Обратим внимание на будущее время глагола. У нас до этого было чередование настоящего и прошлого (ведут, погасли, зажигает, свершились, готовятся), отражавшее смены состояния фокального героя или смену претендентов на эту роль, теперь мы должны исключить из их числа Руслана и Людмилу. Едва ли кто-то из молодоженов представляет падение в следующий момент одежд своих или партнера на ковры. Это, скорее, дело читателя.
Но зачем читателя так акцентированно выводить на эту позицию? Не для того ли, чтобы вывести ее именно из текста? Не для читателя ли бронируют место наши маловероятные сопровождающие? Ему словно предлагается представить себя находящимся в той же комнате. А как он мог туда попасть? Допустим, вел невесту, потом погасил огни и спрятался, но поскольку ночная лампада дает мало света или место было неудобное, ничего не видел и ему осталось только представлять, что там и как дальше происходило. Ведь именно к слуху его потом прозвучит обращение. Или давайте будем более реалистичны и представим, что после погашения огней он хотел остаться, но ему все же пришлось покинуть комнату, и ход брачной ночи он вынужден был рисовать в своем воображении. То есть в комнате осталось его любопытствующее сознание. Зачем нужна эта дурацкая история с сознанием? А за тем, чтобы читатель причастился к процессу мифотворчества, которое единственное могло служить источником информации о событиях брачной ночи Руслана и Людмилы. Поэма приближает его к позиции древних «свидетелей» этой ночи, от которых и пошли рассказы о ней. Именно поэма, рассказчик в ее основной части пока о себе прямо не заявлял («пролог» считать не будем, там — древний рассказчик), поэтому мы не можем знать, насколько далеко в этих местах он уходит от текста предания о Руслане.
8
На цареградские ковры…
К чему эта культурно-историческая деталь?
— Данное определение, представляя ковры как деталь исторического контекста, напоминает, что перед нами не совсем сказка, следовательно у данного события могут быть свидетели. И едва ли кому-либо, кроме них, эта деталь могла прийти в голову — непосредственным участникам не до места изготовления ковров, а визуальному воображению первых просто больше не за что ухватиться.
— Предстоящий половой акт косвенно сравнивается со взятием города, царского города, столицы цивилизованной Византии, падшей под натиском диких славян. Отсюда возникает вероятность, что одежды Людмилы падут не сами, их сорвет Руслан. Впрочем, учитывая, что Константинополь, желая избежать разграбления, сдался сам, можно предположить и мирное раздевание. Так или иначе, царьградские ковры актуализируют мотив завоевания, дающий повод усомниться в желании Людмилы вступить в этот брак.
9-12
Вы слышите ль влюбленный шепот,
И поцелуев сладкий звук,
И прерывающийся ропот
Последней робости?..
Каков смысл вопросительной формы этого высказывания?
Кто его субъект и адресат?
— Здесь происходит очередная, самая резкая, смена точки зрения. Чем подтверждается уместность фиксации предыдущих этапов, начиная с сомнительного «ведут». Хотя только в этот раз эта смена совершенно очевидна и имеет внятную «лицевую» мотивировку — вызвать у читателя ощущение, что он является свидетелем, пусть только акустическим, изображаемого события. Так повышается градус реалистичности и эротичности последнего. Вместе с тем, исключение визуального плана придает описанию некоторую деликатность, рассказчик как бы предлагает читателям отвернуться от сцены. С другой стороны, этот же прием намечает широкий спектр возможных действий влюбленных, мол, вы не видите, а там такое...
— Мы уже обмолвились, что подспудное отождествление читателя с незримыми древними свидетелями данного события актуализирует тему достоверности предания. Никто не может знать точно, что там произошло, хотя многие и хотят. Возможно, нам дается понять о важной роли эротической фантазии в мифотворчестве, по крайней мере в отношении данной истории.
— Ведущая роль точек зрения рассказчика и читателей в этом четверостишии не отменяет актуальность позиций Руслана и Людмилы. Влюбленный шепот, скорее всего, принадлежит витязю, прерывающийся ропот и последняя робость — Людмиле, сладкий звук поцелуев — обоим. Но, во-первых, поцелуи необязательно должны быть сладкими для обоих, во-вторых, сладки не поцелуи, а звук, следовательно сладость слышится присутствующим и, возможно, совсем не ощущаема целующимися. В-третьих, шепот и ропот тоже вполне могут звучать из уст не тех, на кого мы сначала подумали. Почему бы не роптать и не бояться Руслану? Потому что во время пира он проявлял нетерпение? Оставшись с Людмилой наедине, после смены освещения, он вполне может оробеть. Особенно, если для него это первый раз. Или наоборот — если для него это не первая попытка перешагнуть рубеж брачной ночи. Подчеркнем еще, что прерывающийся ропот говорит об осознанном сопротивлении. Уже одного этого мотива достаточно, чтобы вся сцена вышла из пазов «лицевых» значений. Если даже мы возьмем максимально «лицевую» версию — Людмила ропщет на целующего ее Руслана, — созвучность «милых надежд» сразу же оказывается под вопросом, а вслед за ними — все прочие признаки взаимной страсти. Кстати, последней робость Людмилы может быть и потому, что в следующий момент ее освободят от докучливого богатыря.
— Роптать могут также Лель и любопытные свидетели, недовольные тем, что сейчас происходит, или тем, что сейчас произойдет. Мы вынуждены учесть и эти варианты, во-первых, потому что текст на коротком промежутке уже доказал нам релевантность самых маловероятных предположений, во-вторых, потому что... мы разные. Обращаясь к нам как свидетелям, рассказчик, конечно, не может рассчитывать, что мы хором ответим «да, слышим», так как на самом деле мы ничего не слышим, а те, кто захочет ему подыграть, способны в своем воображении услышать всякое, никакие варианты не исключаются. Ропот в этом гуле голосов неизбежен. Мы, таким образом, в данном четверостишии имеем дело со своего рода толкотней сознаний, ее самой интенсивной фазой, напоминающей эффект де Лаваля, который, со слов одного из героев романа Пелевина «A Sinictra», применительно к литературе выглядит так: «нарратив сужается, скоро финал, значит интенсивность событий будет нарастать». В со́пле де Лаваля газ до сужающегося места имеет дозвуковую скорость, в нем самом — скорость звука, на выходе — сверхзвуковую. У нас сужение достигается ограничением восприятия происходящего события его звуковой стороной.
12-14
Супруг
Восторги чувствует заране;
И вот они настали... Вдруг...
Что за восторги имеются в виду?
— Мы рассмотрели восторги Руслана в отношении к девственности Людмилы и ее «минутному супружеству», то есть к тому, о чем будет говориться в поэме далее. Теперь проанализируем этот мотив в контексте сказанного о брачной ночи в предыдущих стихах. Первое, что мы замечаем — новая резкая смена точки зрения: нас уже не спрашивают, что мы слышим, а информируют о состоянии главного героя. Здесь уже совсем не чувствуется сомнения, которое звучало в вопросе. Более того, отсутствие конкретики дает повод думать, что носителю новой точки зрения безразлично чье-либо мнение: он знает, что имеется в виду под «восторгами», и ему этого достаточно. Чья эта точка зрения? Руслана?
Нам, конечно, интереснее ощущения Людмилы, но фокал Руслана в данном случае логичнее — она сейчас улетит, а он останется и сможет рассказать о том, что произошло. Однако стал ли бы Руслан отождествлять восторги предчувствуемые и наставшие? Это же как-то не совсем по-человечески, он никак не мог не заметить разницы.
— Другое дело — сторонний наблюдатель, делающий выводы, основываясь на звуках, доносящихся из-за стены. Этот наблюдатель, ввиду своей множественности, может, кстати, приплести сюда и свои восторги — тем, что Руслан сейчас обломается. «Вдруг», с этой точки зрения, не пресекает течение восторгов, а дает им старт. Руслан как будто предчувствует восторги своих недоброжелателей, которых, возможно, вдохновил непокорный ропот Людмилы. Или, скорее, он предчувствует свои восторги, а настают чужие. В процитированных стихах мы, таким образом, можем увидеть интегративное резюме свидетельских показаний о происходящем в комнате. Только что их мнения сталкивались, дополняя, уточняя, оспаривая друг друга, теперь они нашли общую формулу.
— Аналогичный злорадный восторг может испытывать Черномор. Если предположить, что под «супругом» здесь имеется в виду он, фраза перестанет казаться странной. В ряде двусмысленных мест поэмы бородатый карла видится на месте супруга Людмилы (мы упоминали о «смешливом супруге» во вступлении к Песни Третьей https://alterlit.ru/post/80050/, другие подобные двусмысленности приведем в следующих выпусках). Это можно объяснить, в частности, тем, что Людмила была ранее похищена у него Русланом. Вы скажете, а как же раздевание Людмилы, поцелуи — разве ему было приятно за этим наблюдать? Но где сказано, что это на самом деле имело место? Одежды падут в воображении свидетелей, поцелуи им тоже только предлагается услышать, не факт, что они действительно раздаются из комнаты. Черномор вполне мог похитить Людмилу до этого всего.
— В случае с Русланом двойственность восторгов перестанет казаться странной, если предположить, что он по ходу текущей брачной ночи вспоминает прошлую катастрофу: он чувствует восторги заранее потому, что уже испытывал их и помнит, чем это закончилось. Угроза подобной развязки обостряет его память, делает еще не наступившее действительным, а настающее действительное — уже окончившимся. Не исключено также, что он чувствует сейчас восторги недоброжелательной публики и Черномора.
— Руслан может чувствовать заранее восторги Людмилы. Но они тоже одвусмысливаются, разделяясь на те, которые ожидаются от секса с витязем, и те, которые доставит ей похищение из его постели.
В последующих стихах доминирует точка зрения витязя. Хотя кое-какие неопределенные моменты иногда делают вероятными и другие позиции, а также раздвоение позиции Руслана.
20
Раздался дважды голос странный...
Почему дважды?
— Один раз означал бы необязательно осмысленный междометный возглас, а два раза уже указывают на какой-то смысл, то есть на человеческую природу похитителя.
— Возможно, похититель подает кому-то знак, например, Черномор Владимиру — об исполнении их тайного договора.
— Возможно, Руслан фиксирует, что нынешний голос такой же, как в прошлый раз — «итак, вновь прозвучал этот странный голос».
Есть также интертекстуальная мотивировка, о которой мы поговорим позже, но она, разумеется, не снимает необходимость эмпирической.
21-22
И кто-то в дымной глубине
Взвился чернее мглы туманной…
Кто похитил Людмилу?
— Черномор. В данный момент Руслан об этом еще не знает, имя злодея ему позже назовет Финн. Перед описанием пробуждения Людмилы звучит лирическое отступление, которое, как кажется, тоже подтверждает, что похитителем был именно Черномор:
Несчастная! когда злодей,
Рукою мощною своей
Тебя сорвав с постели брачной,
Взвился, как вихорь, к облакам
Сквозь тяжкий дым и воздух мрачный
И вдруг умчал к своим горам —
Ты чувств и памяти лишилась
И в страшном замке колдуна,
Безмолвна, трепетна, бледна,
В одно мгновенье очутилась.
У Черномора, суду по тому, как он позже огреет Руслана булавой («удар упал подобно грому»), рука действительно мощная. Однако почему Руслан сразу не понял, что за Людмилой прилетал Черномор, если странный голос был тот же, что в прошлый раз? Значит тогда ее похитил не он? Понятно, что вопрос не совсем законный — основывается не на тексте, а на предположении, что прошлый раз был и что именно он имеется в виду в «раздался дважды». Но неопределенность есть и хочется проверить, такая ли она условная, как кажется. Какие у нас еще кандидатуры?
— Финн. Аргументы:
— тоже колдун, способный перемещаться по воздуху;
— Наина назовет его «девичьим вором», имея в виду, возможно, только себя, но возможно не только;
— сходу демонстрирует Руслану информированность о том, что с ним произошло;
— подозрительно много знает о Черноморе;
— карла говорит Наине о «злых кознях» и «коварстве» Финна, которое собирается посрамить и которое заключается, возможно, в том, что он, поставляя Черномору девиц, надеется на месть карле со стороны их женихов. Коварство, заметим, подразумевает доверительные отношения между партнерами, использованные одним из них во вред другому. О каких бы то ни было отношениях Финна с Черномором нам ничего неизвестно. Может быть, последний был одним из тех седых колдунов, у которых Финн учился «науке дивной», позволившей ему соблазнить Наину? Может быть, воровство девиц было платой за эту науку?
Не смотря на ряд аргументов, версия весьма сомнительная. Тексту не противоречит, но пока непонятно, что нам дает, и на возможную линию не похожа.
23
И снова терем пуст и тих...
Почему терем снова пуст?
— Терем казался пустым и тихим до шумного прилета похитителя, здесь ничего не гремело, не тряслось, не было дыма, не звучало странных голосов. Но, конечно, сейчас эта пустота для Руслана стала несколько иной из-за отсутствия Людмилы.
— Возможно, аналогичное ощущение пустоты он переживал не пару минут, а «долгие годы» назад, когда так же похищена была его невеста.
26-31
Трепеща, хладною рукой
Он вопрошает мрак немой…
О горе: нет подруги милой!
Хватает воздух он пустой;
Людмилы нет во тьме густой,
Похищена безвестной силой.
Почему жених сначала о чем-то вопрошает рукой, а уже потом ищет ею в темноте свою подругу?
— Он надеется, что ответом на его вопрошание станет ее возвращение. Однако странная точка с запятой после «пустой» ставит данный вариант под вопрос, логичнее на этом месте смотрелись бы двоеточие или запятая, точка с запятой парадоксальным образом разделяет хватание воздуха и отсутствие на данном месте героини.
— Зато теперь мы можем думать, что вопрошание рукой и хватание воздуха — это один и тот же жест: «мрак» не отвечает, вопрошание превращается в бесполезное хватание воздуха. Последние два стиха — горестный итог брачной ночи, а не попыток найти Людмилу наощупь в темноте. Возможно, смысл вопрошания Руслан придает своему жесту только сейчас, в прошлый раз он был только хватанием. Теперь же ясно, что кто-то не просто хочет умыкнуть невесту Руслана, а как бы играет с ним. Теперь есть о чем спросить «шутника».
— Вопрошание «мрака немого» перекликается с вопросом о шепоте, поцелуях, ропоте, заданным «свидетелям» события, находящимся вне поля зрения вопрошающего. Рука витязя как бы обращена к ним: может быть, хоть вы что-то понимаете? Или: вы правда полагаете, что все это стало следствием шепота и поцелуев? Руслан как бы провоцирует общественное мнение на мифотворчество.
— В вопрошании рукой содержится давно замеченная исследователями реминисценция из «Воспоминаний» (1814) Батюшкова:
Как странник, брошенный на брег из ярых волн,
Встаёт и с ужасом разбитый видит чёлн,
Рукою трепетной он мраки вопрошает,
Ногой скользит над пропастями он,
И ветер буйный развевает
Молений глас его, рыдания и стон... —
На крае гибели так я зову в спасенье
Тебя, последняя надежда, утешенье!
Данная реминисценция, по всей видимости, обыгрывает традиционный элегический мотив страданий по недосягаемой возлюбленной, упомянутой у Батюшкова во второй части стихотворения. «Коллизия, в которой оказался Руслан представлена», по словам О. А. Проскурина, «как куда более “драматическая”, чем та, в которой пребывают герои батюшковских элегий»*. Причем, «драматичность» этой ситуации, заключающаяся, напомним, в том, что возлюбленная героя похищается в самом начале полового акта, придает батюшковской вопрошающей руке уже не столько философский, сколько «скабрезный» смысл: «это теперь мое утешенье?» В чем, конечно, нельзя не разглядеть пародийной установки по отношению к упомянутому элегическому мотиву.
Знаменательно, что начало батюшковских «Воспоминаний» вновь отсылает нас к мотиву угасания огня поэзии в «Эпилоге» поэмы (замечено О. А. Проскуриным):
Я чувствую, мой дар в Поэзии погас,
И Муза пламенник небесный потушила;
Печальна опытность открыла
Пустыню новую для глаз.
Учитывая, что после сцены похищения Людмилы идет первое лирическое отступление основного, современного читателю, рассказчика, мы находим в ориентации на данный интертекст еще одно подтверждение закономерности перехода от финала поэмы к ее началу.
С выводами пока повременю. Нужно еще кое-что сказать о лирическом отступлении и интертекстуальности.
PS 1. Напоминаю, что речь в моем комментарии идет не о подтексте, а о возможном сюжете, который складывается при попытке прояснить указанные неопределенности. Другие варианты объяснения не исключаются.
PS 2. Предыдущие выпуски:
Комментарий к «Руслану и Людмиле». Введение 1
Комментарий к «Руслану и Людмиле». Введение 2
Комментарий к «Руслану и Людмиле». Посвящение
Комментарий к «Руслану и Людмиле». Песнь Первая. «Пролог» 1
Комментарий к «Руслану и Людмиле». Песнь Первая. «Пролог» 2
Комментарий к «Руслану и Людмиле». Песнь Первая. «Пролог» 3
Комментарий к «Руслану и Людмиле». Песнь Первая. Сцена пира
* Проскурин О. А. Поэзия Пушкина, или Подвижный Палимпсест. М., 1999. С. 28.