Комментарий к «Руслану и Людмиле». Песнь Первая. «Пролог» 3
Дополнения
Нужно, мне кажется, четче сформулировать и подкрепить аргументами некоторые высказанные ранее положения.
Картина «пролога» красива, жива, разнообразна, самодостаточна и в ней не хочется ничего искать, чем-то ее дополнять. Здорово, что рассказчик предварил историю Руслана этой поэтической фантазией. Нам уже даже не нужно никаких муз, мы теперь и так понимаем, чем вдохновляется его лира — животворным фольклорным источником, народной поэзией. Да, тут есть литературные реминисценции (из М. М. Хераскова, Г. Р. Державина, В. А. Жуковского, Н. А. Радищева и др.), но они явно вторичны, перед нами не игровая комната современных авторов, увлеченных сказочной и былинной тематикой, а архетипический образ национального поэтического сознания, глубочайшая и в то же время очевиднейшая основа их творчества. Предшественники лишь сфокусировали в представлении нашего рассказчика эту основу. И нельзя было запечатлеть ее более ярко и более акцентировать ее обуславливающее воображение нашего поэта действие. Словом, это полноценнейший пролог, причем не только к поэме, но и к произведениям предшественников.
Однако это не пролог. Аутентичнейший пролог, и не пролог, а лирическое вступление — вот с этой двойственностью приходится разбираться. К прекрасной картинке, прекрасно функционирующей в качестве пролога, добавляется нарочито спорный акт сознания — расположение в тексте, не соответствующее форме и содержанию фрагмента, а также композиционной логике поэмы (симметричная пара «Эпилогу» напрашивается). Это явно вторичный, дополнительный акт, совершенный не в том модусе, в котором писался фрагмент. Это уже как бы другое авторское «я». Да, мы можем предположить, что фрагмент изначально задумывался и создавался как вступление, а не пролог, но тогда — с очевидной целью проблематизировать статус, ибо вступление это писалось именно как пролог, писавший сознавал если не необходимость, то логичность «Пролога» и тем не менее не назвал его так. Этот парень как будто хочет сказать: «Я тут кое о чем думаю, постарайтесь догадаться — о чем». И подчеркиваем еще раз — он отчуждается таким образом от себя как автора пролога. У нас как бы есть автор пролога и автор (ну, или директор, издатель) вступления. И еще одна деталь в пользу того, что фрагмент не писался как вступление изначально: следующая часть текста (зачин и сцена пира) начинается с новой страницы, хотя на предыдущей места еще достаточно; все другие лирические вступления отделяются от последующего текста лишь интервалом. Следовательно, архитектонический признак пролога остается у данного фрагмента даже после разжалования его во вступления. Автор вступления как бы идет на небольшой компромисс с автором пролога, отделяя, по требованию последнего, свою работу от его.
И что хотел сказать автор вступления этой своей странной интригой? Что в прологе дало ему повод надеяться на ее успех?
Напомню:
1. Неясная функция колдуна и богатыря, метонимически обозначающих историю Руслана, среди других сказочных героев. (Мы могли бы возразить, что этот мотив есть в поэме Н. А. Радищева «Альоша Попович», но автор пролога едва ли сможет доказать автору вступления, что у него и мысли не было о полете Руслана и Черномора.)
2. Мотив несоответствия истории Руслана «оригиналу» (сказке кота).
3. Вероятная (хотя не ясно, какая именно) обусловленность сказки «лукоморской» атмосферой.
На последнем пункте немного остановимся. Пролог всегда дает картину обусловленности последующего повествования чем-то важным. Наш не исключение. Как мы сказали, тут у нас животворный источник народной поэзии. Но помимо этого панорамного источника, указан источник сконцентрированный — сказка кота (о которой мы еще не знаем, что она, возможно, совсем о другом; да и когда узнаем, функция источника останется, как минимум, официально зарегистрированной в качестве мотива). Следовательно, эти источники надо как-то друг с другом соотнести, а поскольку от сказки задан вектор к поэме, то логично предположить вектор от Лукоморья к сказке: она произведена на этой «фабрике». А поскольку сказка у нас в итоге оказывается запечатанной вещью в себе, «фабричный» вектор от Лукоморья, минуя ее, прямиком направляется к поэме. Но мы вроде же говорили, что Лукоморье — это то, чем вдохновляется поэт? Неа! Тут теперь другое! Не фольклорные флюиды, а «математическое» выведение сюжета поэмы из картины «пролога». Такое выведение подразумевается по отношению к сказке, но сказки, считай, нет, осталась «лукоморская фабрика» и мы вынуждены тянуть нити к ней. Мотив происхождения истории Руслана из конкретного текстового источника остается, а происхождение проблематизируется: Стоп! Если не из сказки, то откуда? Нам, конечно, ничего не стоит отмахнуться от этого вопроса и сохранить верность теории флюидов, но у нас есть еще автор вступления, а его странное поведение вполне может найти объяснение в этой проблематизации: между «прологом» и поэмой возникает фигура размышляющего о происхождении второй из первого — фигура лирического героя, что и могло послужить поводом для переквалификации «пролога» в лирическое вступление. Наш рассказчик уже не вдохновенно рисует, а пристально вглядывается в нарисованное.
Теперь мы можем скинуть этот груз со своих читательских плеч и переатрибутировать его «рефлексивной составляющей» образа рассказчика. Тогда мы найдем простое объяснение натяжкам, вольным ассоциациям, сомнительным фантазиям, неизменно сопутствующим нашему анализу «лукоморцев». Напомню, не анализировать их, не исследовать их отношения друг с другом, а также их, вместе и порознь, отношения с героями и сюжетом поэмы мы не можем. Перечисленные вопросы тематизированы демонстративным шатанием фрагмента между функциями пролога и лирического вступления, то есть они, вопросы, являются частью актуального содержания произведения и играют какую-то роль в его структурно-смысловой организации. А для определения этой роли нам нужны ответы, способные предоставить не хватающие смысловые элементы.
Но полученные ответы оставляют большой семантический люфт, они входят в пазы структуры весьма неплотно, например: чрезвычайно мало общего у кота ученого с обратившейся в кошку Наиной, недостаточно обоснованы параллели между морскими витязями и Рогдаем, бурым волком и Фарлафом, слишком ступенчата связь Кащея с «Фарлафовой» линией. Отношения между «лукоморцами» (например, витязями и русалкой, рассказчиком и Кащеем) отдают необязательностью и смущают вариативностью. Пользуясь случаем, дополню «лукоморские» инсайты подсказанной Вахтангом Сабурталинским параллелью кота ученого со сказочным котом-баюном, тоже знаменитым рассказчиком. Особенно любопытна сказка, в которой Иван-царевич, поборов и поймав кота, доставляет его во дворец своего отца, где кот определяется на службу — рассказывать царю сказки и лечить его гипнотерапией. Мы получаем еще один признак того, что Ивана-царевича в Лукоморье ждут. И вспоминается финал поэмы, где на службу царю определяется побежденный Черномор, а также упомянутый Пушкиным в черновом плане финала Соловей-разбойник, который благодаря своей феноменальной голосистости становится посредствующим звеном между котом-баюном и Черномором. У нас образуется еще одна сцепка финала с началом: взятый на службу чародей как бы воскресает в исправно исполняющем свою функцию «цепном» коте.
Все это очень шатко и сомнительно, подобных связей можно найти бесчисленное множество, но, по всей видимости, именно такой эффект от поиска ответов на заданные вопросы подразумевается в «прологе».
Вынуждая нас реконструировать мотивы, которыми руководствуется автор вступления, нам дают возможность осознать сомнительную результативность и бесконечность этого процесса, почувствовать вовлеченность в Сизифов труд. Все, что разрастается и не достигает стадии убедительных сопоставлений, указывает на, так сказать, безразмерную величину и бесполезность этого труда. Тем самым актуализируется фигура трудящегося — по-прустовски вываливающегося из конца «Эпилога» в «пролог» рассказчика-«прозаика». Здесь он становится «автором вступления», узурпирующим «пролог» для своих лирических целей, заполняющим его собой, своим Сизифовым исследовательским трудом, которым он наказан (или компенсаторно пожалован) за музыкальную глухоту. Таким образом, на стыке финала и начала поэмы мы находим завязку метатекстуальной «Фарлафовой» линии, линии, так сказать, частичного отождествления рассказчиком себя с Фарлафом.
Рассмотрим в заключение литературную перекличку «пролога» — с посланием В. А. Жуковского «К Воейкову» (1814). Основанием для сопоставления является главным образом комплекс мотивов в следующем отрывке послания:
Краса-девица ноет, плачет;
А друг по долам, холмам скачет,
Летя за тридевять земель;
Ему сыра земля постель;
Возглавье щит; ночлег дубрава;
Там бьется с Бабою-Ягой;
Там из ручья с живой водой,
Под стражей змея шестиглава,
Кувшином черпает златым;
Там машет дубом перед ним
Косматый людоед Дубыня;
Там заслоняет путь Горыня;
И вот внезапно занесен
В жилище чародеев он;
Пред ним чернеет лес ужасный!
Сияет блеск вдали прекрасный;
Чем ближе он — тем дале свет;
То тяжкий филина полет,
То вранов раздается рокот;
То слышится русалки хохот;
То вдруг из-за седого пня
Выходит леший козлоногий...
Важен сюжет, в контексте которого появляется данный фрагмент. Дело происходит после войны 1812 года, в которой оба участвовали: Жуковский, оставив службу, поселяется в своей деревне, а Воейков отправляется в путешествие по Азии. Стихотворение начинается с приветственных слов в адрес вернувшегося друга. Далее идут строки о войне с Наполеоном, «Батыем новых дней», затем следует рассказ о путешествии Воейкова, включающий пространное описание Кавказа (одно из первых в русской поэзии). После чего Жуковский вспоминает о юношеской дружбе, в нескольких строках набрасывает свой скромный поэтический быт и плавно переходит к ответу на призыв написать обещанную поэму «Владимир». Он рисует красочные картины будущего эпоса, в котором исторические сцены перемежаются со сказочными. В финальной части Жуковский вновь возвращается к своему полному смирения деревенскому существованию, скрашенному игрой поэтического воображения, и заявляет, что оставляет будущую поэму на волю Судьбы, которая не всегда была к нему благосклонна — намек на неудачное сватовство к М. А. Протасовой. Жуковский надеялся, что Воейков, увлекшийся ее сестрой, поможет ему жениться на Маше, но выйдет наоборот — тот окончательно похоронит мечты бывшего друга. Произойдет это через три года после написания стихотворения.
Знаменательны композиционные переклички с пушкинским «Эпилогом», где последовательно затрагиваются темы мечтательного поэтического досуга, ударов судьбы, поклонения Дружбе, путешествия по Кавказу, оставленности поэзией.
Встречаются достаточно отчетливые мотивные и лексико-фразеологические параллели.
Например:
Жуковский:
Когда, мой друг, тебе я сам
Ее в веселый час подам
И ты прочтешь в ней небылицы,
За быль рассказанные мной,
То знай, что счастлив жребий мой,
Что под надзором провиденья,
Питаясь жизнью в тишине,
Вблизи всего, что мило мне,
Я на крылах воображенья,
Веселый здесь, в тот мир летал
И что меня не покидал
Мой верный ангел вдохновенья…
Пушкин:
Так, мира житель равнодушный,
На лоне праздной тишины,
Я славил лирою послушной
Преданья темной старины.
Я пел — и забывал обиды
Слепого счастья и врагов,
Измены ветреной Дориды
И сплетни шумные глупцов.
На крыльях вымысла носимый,
Ум улетал за край земной;
И между тем грозы незримой
Сбиралась туча надо мной!..
Контекст добавляет послевоенные планы написать национальный героический эпос, поколебленные «Историей» Карамзина (о чем было в моем предыдущем выпуске), мотив несчастной любви и мотив предательства. Руслано-Фарлафова двойственность пушкинского рассказчика как бы наследует Жуковско-Воейковской системно-персонажной двойственности, в которую мотив предательства закрадется вскоре после написания стихотворения.
Для нас сейчас важнее всего, что ориентация на этот интертекстуальный источник, начатая в «Эпилоге», подхватывается «прологом», где появятся переклички Лукоморья со сказочными картинами Жуковского. Как будто Пушкин под впечатлением стихотворения последнего писал один текст, а потом разделил его на финальную и начальную части своей поэмы. Именно в такой последовательности, подтверждающей наше предположение о перескоке лирического героя «Эпилога» в «пролог».
Можно вспомнить кольцевую композицию других пушкинских произведений, например, «Евгения Онегина», в финальной части последней главы которого говорится о начале работы над романом, а в его фактической заключительной строке («Отрывков из путешествия Онегина») упоминается Одесса («Итак, я жил тогда в Одессе»), где автор приступит к этой работе после встречи с Онегиным. Стихотворение «Осень», в котором вместе с чередованием времен года развивается сюжет постепенно зарождающегося вдохновения, который оканчивается безрифменной строкой «Плывет. Куда ж нам плыть?..» Поэзия как бы покидает вставшего перед выбором темы лирического героя, вынуждая его ограничиться описанием предшествующего этому выбору процесса, то есть вернуться к началу текста.
PS 1. Напоминаю, что речь в моем комментарии идет не о подтексте, а о возможном сюжете, который складывается при попытке прояснить указанные неопределенности. Другие варианты объяснения не исключаются.
PS 2. Предыдущие выпуски:
Комментарий к «Руслану и Людмиле». Введение 1
Комментарий к «Руслану и Людмиле». Введение 2
Комментарий к «Руслану и Людмиле». Посвящение
