Комментарий к «Руслану и Людмиле». Введение 2
8. В основе корпуса возможных линий поэмы — циклический сюжет. Кольцевая композиция необязательно предполагает сюжетную закольцованность, чаще всего она знаменует возвращение в изначальное гармоническое состояние, нарушенное происшествием, положившим начало повествуемой истории, но в финале «Руслана и Людмилы» возобновление событий, послуживших завязкой поэмы, представляется весьма вероятным. Такому впечатлению, помимо прочего, способствует развитие эротической темы. Рассказчик перелагает древнее предание о Руслане и основным инструментом его переложения служит мотив сексуального желания. Он кладется в основу ряда эпизодов — нетерпеливого ожидания витязем конца свадебного пира, похищения Людмилы в решающий момент брачной ночи, посещения Ратмиром замка дев, попытки изнасилования Людмилы Черномором, — а также сообщается ряду персонажей как их характерологическая черта (помимо названных, русалкам, девам замка, Наине). При этом взаимодействие данного мотива со сказочным миром поэмы приобретает черты сюжетного конфликта: сказочные существа с неизменным упорством домогаются человеческих особей — убитого в бою Рогдая уносит на дно русалка, «волшебницы» соблазняют Ратмира в замке, Руслана также в дороге соблазняют русалки, старый чародей пытается овладеть Людмилой, — но все эти действия либо заканчиваются ничем (Ратмир покидает «молодых волшебниц» ради «милой пастушки», Руслан не поддается соблазну русалок, Черномор терпит неудачу с Людмилой), либо переносят момент сексуального удовлетворения в инобытие (как, вероятно, происходит в случае с Рогдаем). «Миссия» Руслана приобретает, таким образом, особый смысл: ему нужно не просто освободить Людмилу из рук злодея, но и лишить сексуальное желание той призрачности, которую оно приобретает в сказочном мире.
Однако, не смотря на обещание Финна, желание Руслана фактически не удовлетворяется и в финале поэмы. К этому времени сексуальная тема, казалось бы, вытесняется из сказочного действия темой героической. Но вспомним слова Финна, обращенные к оживленному им витязю:
Судьба свершилась, о мой сын!
Тебя блаженство ожидает;
Тебя зовет кровавый пир;
Твой грозный меч бедою грянет...
Читатель уже осведомлен об осажденном Киеве и относит эти слова, в первую очередь, к скорой схватке героя с печенегами. Но Руслан еще ничего не знает об осаде и в речи колдуна слышит, скорее всего, обещание продолжения прерванной брачной ночи. И действительно, стремительность продвижения Руслана по городу после одержанной им победы —
Ликует Киев... Но по граду
Могучий богатырь летит;
В деснице держит меч победный —
вызывает ощущение, что разгром печенегов был учинен им мимоходом на пути к заветной цели. Противительный союз но усиливает впечатление непричастности богатыря всеобщему ликованию, его озабоченности другой проблемой.
На этом фоне следующее затем почти полное совпадение финальной сцены с началом действия выглядит двусмысленно: с одной стороны, мы вправе полагать, что Руслан и Людмила наконец обретут счастье. Но с другой стороны, учитывая не раз упомянутое сексуальное желание витязя и фактическую его неудовлетворенность на данный момент, возвращение к исходной ситуации заставляет предположить иной вариант развития событий: в решающий для Руслана момент всё может повториться — Людмилу снова украдут.
Главным аргументом в пользу актуальности этого варианта является упомянутый ранее стих «Но после долгих, долгих лет», наводящий на мысль, что в поэме изображается только один эпизод из некоего циклического сюжета. Причем вмещающий два однотипных происшествия — Людмилу вторично похищает Фарлаф. Возможно, недаром у этого персонажа кольцевое имя, в центре которого буквы Р и Л. Он как бы символизирует меняющее свои личины безличное зло. Мы говорили также о двусмысленности его восклицания «насилу я на волю вырвался, друзья» (Фарлаф как будто уже «сидел» за что-то до начала поэмных событий) и о намеке на цикличность в «вещем» сне Руслана.
Итак, мы теперь можем думать, что рассказчик выбрал для поэмы только часть истории о Руслане, вероятно, созвучную какой-то его личной любовной драме. Минорный характер этой созвучности придает перекличка последних строк Эпилога, где рассказчик говорит о скрывшейся от него навек «богине тихих песнопений», с финальным пленением Людмилы сказочной фабулой, делающим ее недосягаемой для Руслана. Заметим, что «богиней тихих песнопений» может быть не абстрактная муза, как обычно считается, а упомянутая в начале Эпилога Дорида, которая была причастна к тому, что рассказчик «на крыльях вымысла носился» «на лоне праздной тишины». Таким образом, перекличка финалов сказочной истории и Эпилога еще раз подтверждает релевантность циклического сюжета. Он нам неизвестен, но мы теперь не имеем права сбрасывать со счетов вероятность, что встречающиеся в тексте неопределенности имеют к нему отношение. Их прояснение есть смысл связать с реконструкцией оставшейся за кадром истории Руслана и расследованием тех тайных интриг, которые помешали счастливой развязке поэмы.
С другой стороны, «богиня тихих песнопений» все же может быть обычной музой. Тогда с несчастливой развязкой сказочной истории параллелится не любовная, а литературная драма рассказчика, источник которой — в контекстуальном плане поэмы. Какие-то культурно-исторические обстоятельства побуждают его изложить историю Руслана именно таким образом, вчитать в нее закулисные интриги и несчастливый финал.
И мы, кажется, даже знаем, что это за обстоятельства.
В конфликте эротического элемента и сказочной фабулы угадывается аллюзия на противостояние карамзинистов и шишковистов. Эротическая линия едва ли не полностью состоит из карамзинских, жуковских, батюшковских реминисценций, неоднократно указанных и проанализированных исследователями пушкинской поэмы. Ассоциацию с шишковистами не могла не вызвать ее очевидная связь со «Сказкой о Еруслане Лазаревиче». Это лубочное произведение было одним из устойчивых символов литературного «староверства». В разгар литературной войны в статьях Шишкова и его последователей, как отмечал Б. М. Гаспаров, «становятся обычными прямолинейные обвинения оппонентов в аморальности, отсутствии патриотизма и религиозного чувства — обвинения, переходящие иногда в прямые политические инсинуации». Карамзинисты, в свою очередь, осмеивают шишковистов как «бесов», «чародеев», «чернокнижников». Но ко времени начала работы Пушкина над поэмой литературные баталии стихли, а в творчестве Жуковского и Батюшкова наметилось сползание к архаизму. Очевидно, намек на эту тенденцию, на «демоническую» силу архаизма, как бы «закружившую» прежних новаторов, и содержится в кольцевой сказочной фабуле «Руслана и Людмилы». То есть поэму можно рассматривать как запечатленную в форме стихотворной сказочной повести историю данного литературного противостояния, а за поэмными ходами и персонажами увидеть аллюзии на современные культурно-исторические обстоятельства и соответствующих деятелей.
Интертекстуально-контекстуальные связи «Руслана и Людмилы», действительно, чрезвычайно разветвлены и умело организованы. Недаром Вяземский, ожидая выхода в свет «Руслана и Людмилы», писал Пушкину:"...высылай тот час по напечатании твою поэму и скажи мне, в каких местах ты подражал и кому«. Он полагал, что в поэме много заимствований, что их нелегко различить и что они важны для ее понимания. Жаль, мы не знаем, что ответил Пушкин, но если бы он отнесся к просьбе друга серьезно, то список был бы огромный и наверняка не затерялся бы в архивах — реминисценции и аллюзии встречаются на всех уровнях структурной организации «Руслана и Людмилы».
Напомню, на всякий случай, что речь идет о возможном сюжете, а не культурно-историческом подтексте. Пушкин, по всей видимости, эти реминисценции и аллюзии вводил сознательно, в черновиках есть тому подтверждения. Но Пушкина в поэме нет, функция авторства делегируется рассказчику, вымышленному персонажу, относительно осознанного управления которым интертекстуальными и контекстуальными потоками есть большие сомнения. Вероятно, так нужно, чтобы запечатлеть процесс естественного и неизбежного отражения в литературном произведении всего, что происходит в действительности автора. Независимо от его замысла.
Вспоминаются в связи с этим слова Пушкина о «Борисе Годунове»: «Не смог упрятать всех своих ушей под колпак юродивого — торчат!». В юродивом, обличающем Бориса, можно угадать Пушкина? Если брать текст драмы, то, конечно, нет. Ничего похожего. Имеется в виду позиция поэта по отношению к царствованию Александра I, вытекающая из всего сказанного им на этот счет ранее и акцентируемая данной пьесой. За юродивого, не ведающего, что несет, тут не проканаешь, авторская мысль слишком очевидна благодаря «ушам» — прежним высказываниям поэта по данной теме. Вот подобным «юродивым» является рассказчик «Руслана и Людмилы», только говорит его устами не Бог, а историко-литературный процесс. Нельзя, конечно, исключать, что рассказчик только делает вид, что пишет по сиюминутному вдохновению, а сам с ювелирной дотошностью пригоняет намек к намеку, но, согласитесь, первая вероятность в содержательном плане богаче.
Возвращаясь к циклическому сюжету, отметим, что он важен для нас благодаря не столько своей цикличности, сколько сюжетности. Мы теперь если не точно знаем, то имеем веские основания полагать, что какой-то теневой сюжет в поэме присутствует, и уже не можем не принимать во внимание возможную связь с ним рассматриваемых неопределенностей. Сюжет этот, однако, неоднопланов, он захватывает все три выделенных нами уровня, и неоднозначен — нам едва ли удастся вытянуть его в одну конкретную событийную и/или причинно-следственную линию. Взаимоисключающие варианты в нем будут полумирно сосуществовать. Перед нами, по сути, не спортивная трасса, а широкое проблемное поле, на котором возможные сюжеты, по видимости соревнуясь друг с другом, норовят собраться в замысловатую акробатически-архитектурную фигуру.
9. Комментироваться будет последняя авторская редакция поэмы 1828 г. (переизданная Пушкиным без изменений в 1835 г.). Первое издание 1820 года (безусловно, заслуживающее отдельного исследования и комментария) пригодится нам только для подтверждения некоторых положений, касающихся окончательного варианта.
10. Напомню о существовании грамотного и довольного свежего академического комментария с большой вводной статьей. Сочинения / Комментированное издание под ред. Дэвида М. Бетеа. Вып. 1: Поэмы и повести. Ч. I. — М.:Новое издательство, 2007. — 248 + 400 с. (imwerden.de) с. 18-144. Здесь можно найти репринт прижизненного издания «Руслана и Людмилы» 1835 г., а также информацию практически по всем вопросам, касающимся поэмы, кроме тех, на которых будет сосредоточен мой комментарий.