Комментарий к «Руслану и Людмиле». Введение 1

Комментарий к произведению русской классики — дело серьезное, поэтому я решил предварить его некоторыми вводными замечаниями.

1. Это будет, прежде всего, семантический комментарий. Текстологических, литературно-генетических, культурно-исторических, теоретических аспектов планирую касаться только в той степени, в какой они способны прояснить неопределенные места поэмы.

2. Постараюсь как можно реже (только в целях дополнительной аргументации и иллюстрации некоторых положений) обращаться к личности Пушкина, его биографии, творческой эволюции, кругу идей и пр. Статуя должна стоять сама, не опираясь на скульптура. Все, на что опирается произведение, автоматически включается в его структуру и становится элементом его содержания, то есть отсекается от действительности автора и переходит в подчинение закономерностям, устанавливаемым данным произведением.

3. Так мы подошли к понятию структурно-смысловой организации, под которой традиционно имеется в виду структура, обеспечивающая определенное смысловое наполнение текста. Делим, например, текст на три части, каждую из них еще на три, плюс три героя, три времени года и так до достижения необходимого смыслового результата. Не буду спорить с этой трактовкой данного понятия, она нормальная, просто предложу свою, пусть квазинаучную, но удобную для целей данной работы: структурно-смысловая организация — это взаимодействие структурных и смысловых элементов в рамках общего сюжетного развития. Как отличить структурные элементы от смысловых, ведь в тексте, по сути, все элементы — смысловые, а все смыслы — мотивы, то есть структурные элементы? Приведу пример. Возьмем упомянутое в предыдущем моем имхоче (https://alterlit.ru/post/80050/ ) лирическое вступление к Песни Третьей. Как оно структурно связано с последующим действием? На первый взгляд, никак. Там дальше идет пространная (ок. 60 стихов) сцена «драгоценного союза» Наины и Черномора, потом поиски Людмилы, укрывшейся под шапкой невидимкой, битва Руслана с Головой и т. д. Но если мы заметим у рассказчика в этом вступлении общие черты с Фарлафом и предположим, что под «ревнивцем» имеется в виду Руслан (точнее, его прообраз, претендующий на Климену), то направленный против «ревнивца» «смелый заговор» Амура и Досады отчетливо соотнесется с «драгоценным союзом» Черномора и Наины. Структурная связь восстанавливается с помощью параллели рассказчик-Фарлаф. Вот и все. Этот смысл работает, выполняет структурную функцию, без него не все ясно в самом вступлении и нет связи со сказочным действием. Он становится полноправным элементом структурно-смысловой организации произведения. Это не значит, что данной параллелью смысл вступления исчерпывается, — там есть и другие смыслы, которые тоже работают, активируя другие аспекты структуры, — нам важно сейчас подчеркнуть, что вот теперь конкретно эта параллель точно является и структурно значимым элементом и частью содержания произведения, а не какой-то его праздной интерпретацией. С нею надо что-то делать, просто так отбросить как лишнюю деталь не получится — колесо отпадет.

В моем комментарии внимание будет сосредоточено на тех предполагаемых значениях рассматриваемых неопределенностей, которые имеют или могут иметь какую-то структурную функцию в составе целого. То есть не абы что, лишь бы дыру заткнуть, а нечто, имеющее структурное выражение и претендующее на законную прописку в содержании произведения. Но при этом дальше вида на жительство и одной койки на семерых дело у этих значений не пойдет.

4. Так мы подошли к понятию возможной сюжетной линии. Возможная линия следует путями интерпретации, однако является не плодом воображения читателя, а элементом произведения, нуждающимся в реконструкции. Это, по сути, тот самый смысловой элемент, выполняющий структурную функцию. Возможная линия складывается из ряда вероятных значений и представляет вариант развития определенной тематической линии, связанной с изображаемыми событиями и дополняющей их какими-то обстоятельствами, деталями, звеньями, мотивировками. При этом сохраняется вероятностный характер этой связи, мы никогда не можем точно сказать, что да, вот так все и было, доказательства найдены! Найдены только доказательства, что эту линию надо иметь в виду, пытаясь ответить на вопрос, что там на самом деле было. Всегда остается люфт между возможной линией и неопределенностями, которые она, казалось бы, проясняет. Так, например, Фарлафова версия упомянутого лирического вступления требует от нас в стихе «Как бы на смех ее супругу» видеть Руслана, однако, как уже было сказано, не исключено, что здесь имеется в виду Черномор (Руслану сейчас не до смеха, да и не стал бы он смеяться над «девой и княжной»), следовательно во фрагменте остается место для другой возможной сюжетной линии.
Вероятностность и вариативность отличают возможную линию от подтекста, представляющего собой однозначное перекодирование текста или его части в свете конкретной семиотической системы. То есть подтекст точно, без люфта, входит в пазы проясняемых им неопределенностей.

5. Возможные линии разворачиваются в трех связанных между собой тематических планах «Руслана и Людмилы», кои суть:
— сказочный;
— метатекстуальный;
— контекстуальный.
Первый представлен существующим по своим законам сказочным миром поэмы. В этом мире есть и исторические элементы, дающие основания полагать, что изображаемые в ней события имеют какую-то реальную основу. То есть только в контексте поэмы — имеют, а не на самом деле. Упоминается, в частности, какое-то предание о Руслане, которого фактически нет, но в контексте поэмы оно — важный документ.
Второй план представлен лирическими отступлениями, комментариями, акцентированными особенностями повествования. Здесь главный герой — рассказчик, с ним что-то происходит, он что-то вспоминает и неоднократно дает понять, что это влияет на характер изложения истории о Руслане.
Третий план представлен реминисценциями и аллюзиями на обстоятельства современной поэме действительности. Да-да-да, контекстуальный план входит в содержание поэмы. Отсылок к нему много и среди них есть те, без которых она не читается. Особенно заметны две отсылки в начале Песни Четвертой — к Александру I в образе «волшебников других» и «Двенадцати спящим девам» Жуковского. Первая параллель, сразу заметим, относится не к подтексту, а к возможному контекстуальному сюжету. Она подтверждается, в частности, отчетливыми реминисценциями с одой Карамзина на восшествие на престол Александра I. Однако множество других перекличек с этим и другими карамзинскими произведениями создает впечатление, что рассказчик находится под большим влиянием знаменитого автора и использует его литературные средства неосознанно, не замечая случайно возникающих под его пером аллюзий. С другой стороны, без актуализации этих аллюзий некоторые места поэмы остаются непонятны. Так работают возможные сюжеты — без них текст не читается, но они лишь вероятны. Зачем это нужно? В данном случае, например, для создания образа поэта, впитывающего в себя современные веяния, которые, о чем бы он ни писал, насыщают его тексты разными неподконтрольными ему смыслами. 
Отсылка к Жуковскому сама по себе вопросов не вызывает, но, во первых, она через мотив «лжи прелестной» оказывается как-то связана с «упоительной отравой» Александра I, во-вторых, следующий за вступлением эпизод с участием Ратмира и волшебниц молодых подается как исправление этой лжи. То есть сказочное действие очевидным образом вытекает из контекстуальных обстоятельств, они тоже участвуют в сюжетном развитии.

6. Каждая неопределенность может иметь мотивировку во всех трех планах; схема обычно такая: герой совершает поступок из каких-то своих сказочных побуждений, рассказчик, в связи со своими личными проблемами, видит в его поступке другую причину, а «на самом деле» причина — в оказывающих на рассказчика влияние культурно-исторических обстоятельствах. 
Приведем пример. В Песни Пятой рассказчик пишет о воздержании Руслана со спящей Людмилой:

Ужель, страдалец постоянный,
Супругу только сторожил
И в целомудренном мечтанье,
Смирив нескромное желанье,
Свое блаженство находил?

Неопределенность здесь из разряда условных. Ее как бы и нет — вопрос риторический. Тем более дальше говорится о предании, засвидетельствовавшем данный подвиг витязя:

Монах, который сохранил
Потомству верное преданье
О славном витязе моем,
Нас уверяет смело в том.

Рассказчик не спорит, но зачем-то психологизирует причину воздержания:

И верю я! Без разделенья
Унылы, грубы наслажденья:
Мы прямо счастливы вдвоем.

То есть, по его мнению, мотивировка монаха была иной. Нетрудно догадаться какой — монах, вероятно, хотел упоминанием целомудренного поведения витязя педалировать религиозный идеал аскетизма. И тут же у нас появляется сомнение — не пытался ли монах своей идеологической мотивировкой присвоить героиню? Не важно, почему воздерживался Руслан, важно, что он действовал в соответствии с программой партии — обходился с Людмилой по-монашески. Даже не важно, как он на самом деле с нею обходился, монах властно укрывает ее от героя — партия переписывает историю. Так, заметим, часто поступали монахи-переписчики, и не только на Руси, значительная часть мифологических западных текстов дошли до нас в отредактированном христианской традицией виде.
Почему бы тогда нашему смелому рассказчику прямо не обвинить монаха во лжи? Вероятно, потому, что есть еще контекст элегической традиции, оказывающей на юного поэта сильное литературное влияние (интертекстуальный элегический блок — один из самых объемных в поэме). А эта традиция всегда умело сочетала эротизм с целомудренностью и чем дальше тем глубже погружалась в религиозные темы (Батюшков, Жуковский). За средневековым монахом-переписчиком рассказчик как бы видит современных элегиков, возвышенно фрустрирующих над своими «недосягаемыми» возлюбленными. И он как бы наивно, как бы еще не усвоив тонкости партийной идеологии, как бы поддерживает своих литературных наставников: «без разделенья унылы, грубы наслажденья». И приводит пример из личной сексуальной практики. 
Можно еще много говорить об этой многоплановой мотивировке, и мы о ней поговорим, но далеко не всегда в грядущем комментарии будут затрагиваться все три плана — чаще всего один, про остальные главное знать, что они тоже обязательно есть.

7. Целесообразно также деление поэмы на песенно-повествовательный (буду называть его «песенным» или «лицевым») и структурный («теневой») планы. В основе этого деления — различное восприятие сюжетного действия. Первый предполагает сосредоточенность на фабуле и особое эстетическое настроение, задаваемое стиховой формой. Такой читатель воспринимает поэму как пение (чему, помимо стиховой формы, способствуют часто упоминаемые музыкальные атрибуты, связанные с пением метафоры, а также деление на песни), он склонен улавливать и проводить те причинно-следственные связи, которые не выбивают его из ритма песенного восприятия, не мешают получать эстетическое удовольствие от стихов, как бы читаемых рассказчиком перед ним вслух. Возникающие неопределенности объясняются, с этой точки зрения:
— необходимостью каких-либо музыкально-повествовательных эффектов,
— маловажностью семантических нюансов на фоне общего песенно-повествовательного полотна, то есть вполне допустимой небрежностью рассказчика, сосредоточенного на звуковой стороне исполняемого произведения и не упускающего из внимания общей фабульной картины. 
«Песенные» мотивировки обычно незамысловаты, но бывают тоже непросты и интересны. Например, в рассмотренном выше эпизоде такой мотивировкой является желание рассказчика поведать о своем первом сексуальном опыте со «спящей» партнершей. Якобы поэтому он и тормознул на могущем показаться странным поведении Руслана.

Структурное восприятие предполагает смещение с песенно-повествовательной позиции в сторону аналитического чтения. Можно представить издалека увиденное прохожим большое красочное панно с каким-то изображенным на нем ярким сюжетом. По мере приближения он будет замечать все больше деталей, выламывающихся из этого сюжета, неоправданно усложняющих общую картину. Заметив некоторые закономерности, он пойдёт в сторону и обнаружит, что это парадный фасад дома, а смутившие его детали выполняют какие-то особые функции, связанные с предназначением данного здания служить местом обитания некоторого количества жильцов. Дальнейшие наблюдения откроют особенности данного архитектурного сооружения и, возможно, кое-что о характере его создателя и обитателей, в частности, причину именно такого иллюзорно-декоративного оформления фасада.