Тайны «Руслана и Людмилы»

В «Руслане и Людмиле» много всяких тайн. Не только поэтических недосказанностей и многозначностей, но и натуральных «прозаических» тайн, загадок считай. На них, прежде всего, указывают фразы, которые не вписываются в логику изображаемых событий, то есть в ту, которую читатель до сих пор за ними видел. Закрадывается подозрение, что имеется в виду что-то еще, о чем в тексте почему-то умалчивается. Приведу сразу пример (и начну их нумеровать).

1. Действие поэмы начинается со свадебного пира, о предшествовавших ему событиях ничего не сообщается, затем молодожены уединяются для новобрачного секса, но едва Руслан приступает к делу, появляется Черномор и похищает Людмилу. После чего рассказчик разражается следующим лирическим отступлением:

Ах, если мученик любви
Страдает страстью безнадёжно,
Хоть грустно жить, друзья мои,
Однако жить еще возможно.
Но после долгих, долгих лет
Обнять влюбленную подругу,
Желаний, слез, тоски предмет,
И вдруг минутную супругу
Навек утратить... о друзья,
Конечно лучше б умер я!

Оказывается, свадьбе предшествовали «долгие, долгие годы» мучительной разлуки. Какие-то обстоятельства мешали влюбленным соединиться. Какие? Ничего об этом в поэме не говорится, зачем было писать про «долгие, долгие годы»? Ну, допустим, что-то было, рассказчик планировал рассказать и забыл. Бывает — молод, горяч, хочется охватить сразу все, а потом места не хватает или времени, или появляется какая-то другая цель.
Авторский косяк?
Пушкин работал над поэмой, как минимум, два года. Сам признавался, что начал еще в Лицее, но документально как бы не подтверждено. Ладно, пусть два года. Одно из самых больших пушкинских произведений, однако не гигантское — около 75000 знаков, в четыре публикации на Альтерлите уложилось бы. И вот два года! При том что написал помимо «Руслана и Людмилы» за этот период максимум еще 20000 знаков. Считается («документально подтверждено»), что Пушкин вел в этот период жизнь «самую рассеянную», на работу не ходил, должность была весьма условная. Ага, понимаем мы, бухал и трахался 16 часов в сутки на протяжении более 700 дней, тут не до поэмы. Ну, ладно, не 16, а 8, остается время для поэмы? В принципе, на 75000 знаков должно хватить, даже с гаком. Еще и болел несколько месяцев. В среднем получается по 100 знаков в день. Немного, конечно, но с учетом, что 8 часов бухал и трахался, нормально. Тут еще подсказывают, что много прочитал в это время, в частности, 8 томов карамзинской «Истории», то есть в то время, когда был трезв и не трахался. Сколько отнести на отрезвление? 2, 3, 4 часа в сутки? 
Хорош, надоело ерничать, вычеркнем «рассеянную жизнь» (обменяем ее на незадокументированный лицейский период работы над поэмой) и констатируем факт: Пушкин упорно трудился над «повестью своей забавной» два года. И труд этот заметно проявляется в ее продуманности: поэма оканчивается, как и начинается, сценой пира, зачин совпадает с концовкой. Каждую главу предваряет лирическое вступление, причем в Песни Четвертой, в композиционном центре поэмы, оно самое длинное, и только в этой главе вступление непосредственно связано с последующим действием, в остальных главах столь очевидной связи нет. Персонажи наделены четко очерченными характерами и не выполняют лишних функций: так линия Рогдая ограничивается присутствием на свадебном пиру и поединком с Русланом, чувственный Ратмир задействован только в ситуациях, которые способствуют реализации этой черты его характера. Сюжетная линия Руслана ритмизована четырьмя сражениями — с Рогдаем, Головой, Черномором и печенегами.
Возможны ли в таком случае косяки? В 1828 году Пушкин перед вторым изданием отредактирует поэму, но интересующий нас сейчас «косяк» останется, как и многие другие.

2. На «долгие, долгие годы» комментаторы забили напрочь, они никем не упоминаются (я, по крайней мере, не встречал). Зато есть «косяк», который мало кто обходит. Хотя и на него долго (до 1955 года) внимания не обращали. Это — «волшебники другие», упоминаемые в начале Песни Четвертой:

Я каждый день, восстав от сна,
Благодарю сердечно бога
За то, что в наши времена
Волшебников не так уж много.
К тому же — честь и слава им! —
Женитьбы наши безопасны…
Их замыслы не так ужасны
Мужьям, девицам молодым.
Но есть волшебники другие,
Которых ненавижу я:
Улыбка, очи голубые
И голос милый — о друзья!
Не верьте им: они лукавы!
Страшитесь, подражая мне,
Их упоительной отравы,
И почивайте в тишине.

Непонятно, кто они такие и какой вред причинили рассказчику. Мы даже не знаем, какого они пола. А ведь этот образ важен: с ним как-то соотносятся следующие строки о «прелестной лжи» Жуковского, а также образ волшебниц, которые в начале следующего эпизода соблазняют Ратмира. Многие исследователи, исходя из второй параллели, утверждали, что и в процитированной строфе имеются в виду соблазнительницы, типа «волшебники» здесь — существительное общего рода. Но это неочевидно. Было также высказано мнение (авторитетными учеными), что в этой строфе имеется в виду лживый и женоподобный Александр I. Однако главный претендент на авторство комментария к поэме в академическом собрании сочинений (том с поэмами неизвестно, когда выйдет, но работа, говорят, идет) О. А. Проскурин так не считает. Ну и бог с ним, упомянута эта версия так или иначе там будет. Для нас главное, что есть фрагмент, который без дополнительных операций не читается, является, по сути, «темным местом», хотя от него зависит понимание вступления в целом, и следующего за ним эпизода. За сюжетным «алогизмом» явно скрывается какая-то важная тайна.

3. Еще пример. Финн оживляет убитого Руслана и выдает такой спич:

"Судьба свершилась, о мой сын!
Тебя блаженство ожидает;
Тебя зовет кровавый пир;
Твой грозный меч бедою грянет;
На Киев снидет кроткий мир,
И там она тебе предстанет.
Возьми заветное кольцо,
Коснися им чела Людмилы,
И тайных чар исчезнут силы,
Врагов смутит твое лицо,
Настанет мир, погибнет злоба.
Достойны счастья будьте оба!

Финн говорит о том, что Руслан победит печенегов, коснется заветным кольцом лба Людмилы, она проснется и будет им обоим счастье. Но при чем тут враги? Печенеги уже разбиты, их едва ли смутит лицо Руслана. А кого тогда смутит? Кто имеется в виду под врагами? И речь ведь о сцене пробуждения Людмилы, которая происходит во дворце. Там будет Фарлаф, Черномор — в котомке, ну хорошо, пусть даже высунул голову. Смущение двух этих врагов так важно, что Руслана надо обязательно об этом предупредить? Похоже, мы знаем не всех врагов главного героя.

Это были примеры критических неопределенностей. Их никак не обойти. С ними надо что-то делать, иначе мы не можем считать поэму прочитанной.

А есть еще технические определенности, их в поэме много и они очень интересны. Обойти такие неопределенности, в принципе, можно, но я рекомендую спотыкаться — задумываться об очевидном дисбалансе между предметным содержанием некоторых элементов и их ролью в ходе событий — ее недостаточности по отношению к этому содержанию, либо недостаточности последнего по отношению к этой роли. Такие неопределенности производят впечатление не очень скрупулезной отделки текста, незнания автором каких-то сторон предмета, его стремления манифестировать творческую свободу («рукой небрежной я писал»). Мотивировка их игнорирования исследователями проста — бухал и трахался человек, чего вы от него хотите? Ну, мы об этом уже говорили. Перейдем к примерам.

4. В прологе перечисляется целый ряд сказочных персонажей и мотивов и только один мотив имеет отношение к истории Руслана:

Через леса, через моря
Колдун несет богатыря...

Надо полагать, этот мотив ставит историю Руслана в какое-то отношение к сказочному миру Лукоморья, но какое? Представляет ее как спин-офф традиционного корпуса сказок? А что если это взгляд Фарлафа? Он же участия в поисках не принимал, не знает, что там было, и мог только видеть со стороны, как Черномор носил по небу Руслана. Недаром одним из первых лукоморцев (вторым после кота) назван леший, знакомый нам по фарлафовой версии освобождения Людмилы:

Я так нашел ее недавно
В пустынных муромских лесах
У злого лешего в руках...

А кот, в свою очередь, напоминает, что Наина ведет Фарлафа до места, где спит Руслан, в образе кошки. Которую, как он мог подумать, прислал ее муж и хозяин кот.

5. Кот, как мы помним, «идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит». Нашему рассказчику он, однако, говорил только сказки, одну из которых тот запомнил и поведал. Однако читаем мы именно песни, так озаглавлены главы — Песнь Первая, Песнь Вторая и т.д. Причем основному действию предшествует исторический, а не сказочный зачин:

Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой.

Этим же двустишием оно заканчивается. Тот ли же рассказчик ведет повествование после пролога? Предание дело такое — передается из рук в руки. И что там насчет песен кота? О них мы можем вспомнить в Эпилоге, заканчивающемся такими словами:

И скрылась от меня навек
Богиня тихих песнопений…

Нелишним будет заметить, что рассказчик в эпилоге напоминает Фарлафа: ведет праздный образ жизни, предается ревнивым раздумьям, над ним собирается какая-то туча, в конце концов он отправляется в изгнание, чего заслужил и Фарлаф своим предательством. Рассказчик, которого мы на протяжении всей поэмы параллелили с Русланом, оказывается Фарлафом? 
А что если Фарлаф-рассказчик в прологе приходил к коту за песнями, но тот его кинул? Или нет — он приносил коту песни в обмен на сказки, чтобы из них тоже выправить песни! Диковато звучит, но с мотивом недоданных песен в начале (котом) и конце (богиней) поэмы что-то делать надо. Отметим, по крайней мере, возможную актуальность этого мотива в прологе.
Перейдем к более громким техническим «косякам».

6. Речь Владимира после похищения:

Дети, други!
Я помню прежние заслуги:
О, сжальтесь вы над стариком!
Скажите, кто из вас согласен
Скакать за дочерью моей?
Чей подвиг будет не напрасен,
Тому — терзайся, плачь, злодей!
Не мог сберечь жены своей! —
Тому я дам ее в супруги
С полцарством прадедов моих.
Кто ж вызовется, дети, други?..

Среди слушающих его двенадцать сыновей. Владимир, значит, обещает осчастливить кого-то из них инцестуальным браком с сестрой и полцарством, которое сразу сделает его врагом оставшихся одиннадцати сыновей? Возражение: он же отец государства, под «детьми» имеются в виду подданные Великого Князя. Но если бы только «дети», а то ведь и «други», то есть «дети и прочие присутствующие», да еще и два раза. Можно возразить, что имеется в виду возрастное разделение: други — ровесники старого князя, дети — все остальные. Приемлемый способ избежать подозрений насчет Владимира. Но в любом случае остается факт: этим своим предложением он исключает участие сыновей в поисках сестры. Зачем? Бережет их?

7. Черномор, по словам его брата великана, так предложил разрешить их спор:

К земле приникнем ухом оба
(Чего не выдумает злоба!),
И кто услышит первый звон,
Тот и владей мечом до гроба.

Мотив подземного звона, имеющий происхождение в легендах об ушедшем под воду/землю храме/городе (китежский мотив), используется в поэме только с целью наклонить великана для его успешного обезглавливания?

8. Почему Людмила не сняла шапку невидимку, когда бросилась в объятия раненного Руслана (призрак которого вызвал Черномор, чтобы поймать беглянку)?

9. Пробуждение Людмилы:

И чудо: юная княжна,
Вздохнув, открыла светлы очи!
Казалось, будто бы она
Дивилася столь долгой ночи...

Удивление долготой ночи может возникнуть только у человека, который все это время не спал и ждал, когда она кончится, никак иначе. Предположение, что это значение здесь подразумевается, может найти косвенное подтверждение в лирическом отступлении рассказчика о Лиде:

Я помню Лиды сон лукавый...
Ах, первый поцелуй любви,
Дрожащий, легкий, торопливый,
Не разогнал, друзья мои,
Ее дремоты терпеливой…

Этих «биографические» обстоятельства, возможно, и заставили рассказчика по-своему прочитать выражение лица Людмилы после пробуждения.

11. Ратмир говорит о своей пастушке:

Она мне возвратила вновь
Мою утраченную младость,
И мир, и чистую любовь.

Когда хазарский хан успел потерять младость? Как это произошло?

12. Очень много «мелких» технических неопределенностей. Приведу одну:

Все смолкло. В грозной тишине
Раздался дважды голос странный,
И кто-то в дымной глубине
Взвился чернее мглы туманной…

Почему два раза? Один раз — крик души. Три раза — сказочный канон, в сказке все делается три раза. Два раза — это что? Сигнал? Чей, кому?

13. К числу технических неопределенностей можно отнести некоторые композиционные решения поэмы, например, не раз вызывавшая вопросы критиков сюжетная функция Головы. Эпизоду встречи героя с этим персонажем в поэме уделено довольно много места, а сюжетный выхлоп невелик — приобретение волшебного меча, причем его волшебные свойства практически никак не проявляются. Сначала Черномор отрубает им голову брата, потом Руслан — бороду Черномора и головы печенегов («везде главы слетают с плеч»). Почему все это нельзя было сделать обычным мечом? Вспоминается, впрочем, что этим же мечом Руслан чуть не отрубает голову Людмиле, когда сбивает с нее шапку невидимку. Меч, запрограммированный на отрубание голов? Участие Головы в судьбе героя, подобное звону подземного колокола? Огромный шлем ведь напоминает колокол — «И покрывал своим тяжелым шлемом, как будто колоколом» («Скупой рыцарь»).

Есть еще потенциальные неопределенности. Они возникают при недоговаривании необязательных аспектов предметного содержания элементов, либо при избыточности таких аспектов. Потенциальные неопределенности ничуть не затрудняют чтение текста и понимание роли элементов в сюжетно-событийном плане. В сущности, тут можно говорить о многозначности. Но иногда потенциальные определенности приобретают черты актуальности. Это происходит в тех случаях, когда в результате применения того или иного кода актуализируется значение элемента, отступающее от очевидного. Обладающие потенциальной неопределенностью элементы, можно сказать, находятся в зоне риска и способны подхватить семантический вирус, которым их может заразить актуальный код.

14. Слова Фарлафа «Насилу я на волю вырвался, друзья». Витязь хвастается своей жаждой рискованных приключений, которую ему наконец-то представился случай утолить. Буквальное значение «ранее я находился в неволе» представляется неактуальным, однако фактически оно присутствует в данном фразеологизме и может иметь разные трактовки, в частности, предчувствие грядущей неволи, положение «домашнего арестанта» за какую-то провинность, которые приобретут актуальность в финале поэмы. А если вспомнить «долгие, долгие годы» каких-то скитаний Руслана, то есть какие-то приключения, предшествовавшие свадьбе и, возможно, тоже не обошедшиеся без участия Фарлафа?..  

15. «Вещий сон» Руслана, предсказывающий его возвращение в Киев. Почему дворец князя находится во «тьме глубокой», откуда прилетал за Людмилой Черномор? Легко сослаться на иррациональную природу сна, не обязанного во всем соответствовать действительности, но возможно и рациональное объяснение именно такого расхождения с нею, например, подозрение Руслана, что Владимир находится в сговоре с Черномором. Вспомним «врагов смутит твое лицо» (критическая неопределенность) и два «сигнальных» крика.

Есть также условные неопределенности, проясняющиеся по ходу развития сюжета или представляющие собой поэтические недосказанности. Их трудно назвать темными местами, но для протокола отметим парочку.

16. Личность похитителя Людмилы, о котором мы не сразу узнаем, что это Черномор.

17. Психологическая проницательность Финна, побудившая его рассказать Руслану о половом бессилии Черномора:

На вспыхнувшем лице кручина…
«Ясна тоски твоей причина...

В принципе, задача-максимум анализа критических, технических, потенциальных неопределенностей заключается в том, чтобы в конце концов увидеть в них систему недосказанностей, включенных в общее сюжетное развитие, делающую их, по сути, сюжетными неопределенностями.

Под конец приведу место в поэме, которое просто кишит неопределенностями, хотя они не сразу бросаются в глаза, - лирическое вступление к Песни Третьей. Поначалу кажется, что здесь все понятно.

Напрасно вы в тени таились
Для мирных, счастливых друзей,
Стихи мои! Вы не сокрылись
От гневных зависти очей.
Уж бледный критик, ей в услугу,
Вопрос мне сделал роковой:
Зачем Русланову подругу,
Как бы на смех ее супругу,
Зову и девой и княжной?
Ты видишь, добрый мой читатель,
Тут злобы черную печать!
Скажи, Зоил, скажи, предатель,
Ну как и что мне отвечать?
Красней, несчастный, бог с тобою!
Красней, я спорить не хочу;
Довольный тем, что прав душою,
В смиренной кротости молчу.
Но ты поймешь меня, Климена,
Потупишь томные глаза,
Ты, жертва скучного Гимена...
Я вижу: тайная слеза
Падет на стих мой, сердцу внятный;
Ты покраснела, взор погас;
Вздохнула молча... вздох понятный!
Ревнивец: бойся, близок час;
Амур с Досадой своенравной
Вступили в смелый заговор,
И для главы твоей бесславной
Готов уж мстительный убор.

Рассказчик сопоставляет здесь какую-то свою личную драму с той, которую переживает Руслан. Климена — на месте Людмилы, а ревнивый муж Климены — на месте Черномора. Однако Людмила у нас здесь — подчеркнуто замужняя! Таким образом, ее муж соотносится не только с Черномором, но и с Русланом. Рассказчик оказывается в позиции Фарлафа. Взглянув в этом ракурсе на схватку критика и рассказчика, мы заметим, что она, и вправду, больше напоминает столкновение Рогдая с Фарлафом, чем битву первого с Русланом: предлагая критику самому ответить на его вопрос, соглашаясь, что у того есть повод для спора, не желая в нем участвовать и признавая за собой лишь «правоту душою», рассказчик, по сути дела, оставляет победу оппоненту. 
Релевантность этой версии подтверждается перекличкой следующего сразу за лирическим вступлением описания «драгоценного союза» Черномора и Наины со «смелым заговором» «Амура» и «Досады своенравной». Черномор ассоциируется с Амуром благодаря тому, что в свете явного источника эпизода пребывания Людмилы в замке Черномора — поэмы И. Ф. Богдановича «Душенька» — карлик оказывается на месте Амура, перенесшего Душеньку в свои чертоги; Наина же ассоциируется с Досадой ввиду скандальных обстоятельств ее последней встречи с Финном, отказавшимся с нею переспать. Заметим, что в результате заговора сказочных колдуна и колдуньи Людмила, действительно, окажется в руках Фарлафа.
Стройная картина фрагмента пошатнулась. Приглядываемся. Так, а погодите, под «ее супругом» точно имеется в виду Руслан? С чего бы Руслану смеяться над тем, что рассказчик зовет Людмилу девой и княжной? А вот Черномору, в лапах которого сейчас она находится, может быть и вправду очень смешно. Стойте, «вздох понятный» — это точно про желание Климены отдаться рассказчику? Не наоборот? Не как Татьяна на письмо Онегина? А почему двоеточие после ревнивца (в обеих редакциях)? Точно не прямая речь отвергнутого ревнивца дальше идет? И еще: извините, под Гименом точно имеется в виду бог брака Гименей, а не персонализированная девственная плева (hymеn — лат./англ./фр.)? Тема девственности в поэме актуальна, вообще-то. Еще более пристально вглядываться пока не будем. Потом.

Планирую писать и потихоньку выкладывать альтернативный комментарий к «Руслану и Людмиле», в котором рассмотреть все те неопределенные места, на которые не обращают внимания комментаторы. В этом имхоче и тридцатую часть их не зацепил. Кстати, «черновик» новейшего академического комментария к поэме доступен: Сочинения / Комментированное издание под ред. Дэвида М. Бетеа. Вып. 1: Поэмы и повести. Ч. I. — М.:Новое издательство, 2007. — 248 + 400 с. (imwerden.de) Думаю, из-за задержки публикации академического полного собрания сочинений О. А. Проскурин отдал свой «черновик» Бетеа. Хороший, грамотный комментарий, очень ценный и интересный. Но того, о чем мы здесь говорили (кроме «волшебников») и о чем будем говорить дальше, в нем нет. Рассказики на ту же тему, извините, тоже продолжу строчить. Пока их пишешь, очень интересные идейки часто выскакивают, богиня научных бубнений не так щедра.

#загадка