Комментарий к «Руслану и Людмиле». Песнь Первая. «Пролог» 1

То, что мы называем прологом, на самом деле является лирическим вступлением к Песни Первой. Это очень странно. По всем признакам перед нами пролог, самостоятельная вступительная часть, заметно отличающаяся от других лирических вступлений, да и всего последующего повествования, педалирующая его фольклорную составляющую — мол, не из голых фантазий современного молодого автора оно берет начало, а из древнего животворного истока. Рассматривать этот вступительный фрагмент как пролог нас побуждает и «Эпилог», формально и смыслово выделенный, составляющий, к тому же, ему оппозицию: если там баснословная древность, то здесь панорамно намеченная современность автора, не менее первой оказывающая влияние на его повествование. Было бы логично, симметрично и красиво, если бы и вступительная часть была прямо обозначена как «Пролог». Но этого обозначения нет и мы вынуждены сделать вывод, что его отсутствие принципиально. Нас буквально заставляют увидеть в «по всем признакам прологе» лирическое вступление.

Это первая, и весьма существенная, неопределенность, подталкивающая к поиску следующих — что не так в «прологе», если он лишен права именоваться «Прологом»?

А что там должно быть так, если задуматься? В сказочном вступлении, скорее, не к месту определенности. Сказочный мир — царство творческой свободы, за тем сюда и сбегают поэтические натуры — скинуть путы реальности и житейской логики. Но в повествовании без логики, конечно, не обойтись; она таки выстраивается и после прочтения поэмы навевает кое-какие вопросы к «прологу».
Напомню один из заданных в «анонсе»: в какое отношение к сказочному миру Лукоморья (будем так, следуя традиции, обозначать место «у лукоморья») ставит историю Руслана единственный эпизод из нее, упомянутый в «прологе»?

Через леса, через моря
Колдун несет богатыря...

Логичный ответ: история Руслана — часть традиционного корпуса русских сказок, та самая сказка, которую запомнил рассказчик («одну я помню»). От нас, вероятно, требуется принять этот фантдоп. Окей, принимаем, пусть будет часть, странно, однако, что он не запомнил ни одной сказки о Бабе Яге и Кощее. Мы должны принять и этот фантдоп? Погодите, а кто не запомнил? Нам, вообще-то, трудновато отождествить древнего рассказчика «пролога» с рассказчиком последующего повествования: между ними, по нашим расчетам, стоит, как минимум, монах-переписчик, из предания которого, вероятно, и был почерпнут архаичный «пролог». А тогда, — учитывая, что сказкой история Руслана в поэме ни разу не названа, и отдающий историзмом пороговый зачин о «делах давно минувших дней, преданьях старины глубокой», — мы встаем перед предположением, что рассказчик «пролога» обещает поведать свету не ту историю, которую мы далее читаем!..

Есть, впрочем, простой способ разъяснить эту неопределенность:
1. Под «одной» рассказчик не имеет в виду «единственную». «Кстати, вот одна из сказок, которые говорил кот», — таков смысл его слов. Требование буквального понимания фразы неуместно.
2. Рассказчик сам сочиняет «пролог», чтобы, ради забавы или в приступе тщеславия, ввести тот первый фантдоп о почетном месте истории Руслана в фольклорной сокровищнице. Возня с «предшественниками» рассказчика неуместна.
Читателя, настроенного на «песенный» лад и/или считающего уместным использование бритвы Оккама при анализе литературного произведения, эти варианты удовлетворят. Но для нас они лишь обаятельно легкомысленное и нарочито ненадежное прикрытие теневых семантических процессов.

Мы вышли на вопрос: какое отношение имеет сказка кота к дальнейшей истории? Ответить на него мы не можем, так как имеем только один вариант сказки — историю Руслана.
Или не один?
Давайте иначе сформулируем вопрос о колдуне и богатыре. В каком отношении к метонимически обозначенной ими истории Руслана находятся перечисленные в «прологе» другие сказочные персонажи? Встретив их здесь, мы вправе ожидать, что они появятся и в поэме, но в действии участвуют только двое названных, и еще двое упоминаются мельком. Правда кое-какие ассоциации с героями поэмы в образах «лукоморцев» промелькивают. Перечислим:
— кот ученый — обернувшаяся кошкой Наина провожает Фарлафа до места, где спит Руслан;
— леший — упомянут Фарлафом в его рассказе о спасении Людмилы;
— русалка — утащила на дно убитого Русланом Рогдая; сидящие на ветвях русалки искушают Руслана в пути;
— избушка на курьих ножках — атрибут Бабы Яги, ассоциирующейся с Наиной;
— тридцать витязей прекрасных, выходящих из вод во главе с морским дядькой, — напоминают о Рогдае;
— королевич, мимоходом пленяющий грозного царя, — ассоциируется с Русланом, пленившим Черномора;
— колдун и богатырь, летящие по небу, — еще более отчетливо с этой же парой;
— царевна в темнице — скучная ассоциация с Людмилой;
— бурый волк — ни с кем;
— Баба Яга, названная конкретно после упоминания ее атрибута (избушки), — напоминает о двух встречах Фарлафа с Наиной;
— чахнущий над златом царь Кащей — очень слабо ассоциируется с Черномором как главный злодей здешних сказочных мест. А еще вспоминаются «досуги золотые» в «Посвящении» (шальная ассоциация).

Четыре «лукоморца» из двенадцати (морскую ватагу будем считать как один комплект) «идентифицируются» через посредство Фарлафа. Это дает повод вновь обратиться к «Эпилогу». Напомню высказанное ранее предположение, что в нем конспективно изложены обстоятельства, сопутствовавшие работе рассказчика над поэмой. Оно основано на ассоциациях с основными пунктами сюжетной линии Фарлафа:
— «На лоне праздной тишины» — отказ Фралафа от поисков Людмилы;
— «Измены ветреной Дориды» — измены «ветреной» (как она охарактеризована в лирическом вступлении к Песни Пятой) Людмилы (которую Фарлаф, вероятно, считал предназначенной ему) с Русланом и Черномором;
— «На крыльях вымысла носимый» — ожидание известий от Наины;
— «Сбиралась туча надо мной» — угроза разоблачения;
— мотив изгнания — подходит к образу предателя, который в финале сказочного действия остался без заслуженного наказания («Счастливый князь ему простил»);
— «И скрылась от меня навек» — расставание с мечтой стать супругом Людмилы.

Ассоциации не очень отчетливые, но нам нужна мотивировка переклички финала «Эпилога» с теневым вариантом сказочного финала, и она, как мы сначала думаем, скорее всего, заключается в том, что рассказчик переживает нечто подобное тому, что выпало на долю Руслана. Однако указанные параллели дают повод увидеть общие черты и даже схожие судьбы у рассказчика с Фарлафом. Ничего особенно странного и порочащего образ первого здесь нет: параллели с этим неприятным персонажем наводят на мысль, что рассказчик рассматривает себя в системе координат поэмы, между отрицательным и положительным полюсами, что существует некая интрига в восприятии им самого себя. Вероятно, он захвачен каким-то внутренним сюжетом, который выражен таким образом. Вероятно, написание поэмы становится для него в какой-то степени процессом самоанализа. Каждый раз «примазываться» к Руслану для него в этом случае не имеет смысла, иногда полезно увидеть в себе Фарлафа — оценить негативно свой эскапизм и свои поэтические фантазии, осудить свою бездеятельную ревность, устыдиться страха перед опасностями, осознать наказание как более мягкое, чем то, которое заслужил. Можно, при желании, разглядеть в «Эпилоге» и Руслановы мотивы (погибели и воскрешения, финального любовного фиаско), но Фарлафовы выглядят эффектнее (в Руслановой линии «Эпилога» нет, в частности, аналогии главному событию его сказочной линии — освобождению Людмилы) и, главное, целостнее: они охватывают сказочное действие с Первой Песни по последнюю, что и позволяет назвать ее конспектом линии рассказчика.

Возвращаясь к «прологу», мы можем предположить, что это аналогичный «Эпилогу» «конспект», только не линии рассказчика, а самих сказочных событий поэмы, увиденных глазами Фарлафа:
— Кот ученый, как уже было сказано, вызывает в памяти превращение Наины в кошку. Возможно, Фарлаф решил, что ведьму-кошку послал какой-нибудь влиятельный чародей-кот. Как любителю домашнего уюта, эти домашние животные должны ему импонировать. Заметим еще, что превращение Наины в кошку знаменует вступление Фарлафа в сказочный мир, до сих пор никаких чудес с его участием не происходило. Возможно, поэтому с кота начинается Фарлафова картина сказочного Лукоморья.
— Упоминающийся далее леший — персонаж легенды Фарлафа о спасении Людмилы:
Я так нашел ее недавно
В пустынных муромских лесах
У злого лешего в руках.
— Следующей названа русалка, фокусирующая традиционную сексуальную составляющую образа лешего и как бы подтверждающая, что тот мог похитить Людмилу.
Ассоциативная связь первых сказочных образов с линией Фарлафа дает повод думать, что в «прологе» происходит «перекодирование» поэмы, подобное тому, которое предпринял Фарлаф, рассказывая, как ему попала в руки Людмила. 
— Теперь мы можем легко объяснить единственную прямо пересекающуюся со сказочным действием деталь Лукоморья: Фарлаф наблюдал полет Руслана с Черномором из своего «наследственного селенья», благо летали они долго.
— Избушка на курьих ножках, метонимически обозначающая Бабу Ягу, возможно, намекает на деревенское уединенье Фарлафа (вспомним глумливое лирическое отступление о курице, петухе и коршуне).
— «Королевичем» Руслан назван, скорее всего, потому, что Фарлаф отождествляет его с Бовой Королевичем, еще более популярным, чем Еруслан, лубочным героем. Возможно, имеется в виду, что Руслан — это новый бова королевич, очередной липовый супергерой.
— «Пленение грозного царя мимоходом» указывает на то, что Фарлаф не считает подвиг Руслана таким уж значительным. Сам он изначально настраивался на великана («Ну, скоро ль встречусь с великаном?»), победа над карликом кажется ему сущим пустяком.
— Важнее «верно служить царевне», как он это делал во дворце, когда «презрев тревоги стана, стоял на страже у дверей» опочивальни, где спала Людмила.
— Сравнение с волком оправдывает способ похищения царевны: Фарлаф, следуя указанию старухи проводить время в «уединеньи», становится нелюдим и берет на вооружение партизанский образ действий. А «бурый» он потому, что особенный, похожий на медведя, более человекообразного и пригодного для транспортировки спящих красавиц хищника (вспомним сон Татьяны).
— Тридцать прекрасных витязей под предводительством морского дядьки, как мы уже сказали, приводят на память Рогдая, важного военачальника, «мечом раздвинувшего пределы богатых киевских полей». Об огромном призраке богатыря, который, «бродя близ тихих берегов», «пугал пустынных рыбаков», Фарлаф, вероятно, узнал от последних. Не исключено, что он свалил убийство Руслана на витязей, якобы желавших отомстить за Рогдая.
— «Следы невиданных зверей» «на неведомых дорожках» объясняются неучастием Фарлафа в поисках Людмилы — он не ведал опасностей пути и не мог видеть никаких зверей.

В чем смысл предварения истории Руслана ее искаженной «Фарлафовой» версией? Причем эту версию рассказчик подает нам как фактическую, увиденную им самим, а дальше излагает услышанную от кота сказку. Значит ли это, что рассказчик сквозь дебри сказочных небылиц продирается к истине, или наоборот, истинная версия — «Фарлафова», а история Руслана — наслоение на нее, искажение изначальной картины?

Достаточно ли ряда не самых убедительных ассоциаций для сомнения в достоверности Руслановой версии? Напомним, что у нас еще раньше возникло подозрение о несоответствии истории Руслана сказке кота. Мотив расхождения с оригиналом, таким образом, возникает в тексте фактически. Именно мотив, ничего не утверждающий и не опровергающий, но, несомненно, наделенный какой-то функцией. Результатом его применения к сказке кота становится теоретическое отчуждение истории Руслана не только от нее, но и от Лукоморья в целом, так как сказка является главным сюжетным продуктом данного фрагмента. Однако отчуждение имеет смысл только в том случае, если в этом фрагменте есть что с историей Руслана сопоставить, а поскольку сказка не конкретизирована, сопоставление с ней невозможно. И мы вынуждены ухватиться за «Фарлафову» версию, не без помощи ряда «натяжек» извлеченную из описания Лукоморья. Теперь мотив работает, отчуждение совершалось не просто так. Хотя, подчеркнем, никаких реальных подтверждений расхождения истории Руслана с оригиналом, как и аутентичности «Фарлафовой» версии, у нас не появляется Мы просто пристроили подсунутый нам мотив, нашли ему структурное применение. Что касается семантического люфта, образующегося из-за «натяжек», то он сыграет нам на руку.

«Фарлафова» версия при сравнении с историей Руслана явно не добирает конкретности и детализации. Не является «люфт» тем местом, где они тайно захоронены? Причем в большом количестве. Не является ли история Руслана очередным витком циклического сюжета, состоявшимся после множества витков, разделяющих его с «Фарлафовой» версией? Очередной попыткой достижения не достигнутой на предыдущих этапах цели.

Здесь впору вспомнить о Кащее, оставшемся незадействованным в «Фарлафовой» версии.
Этот сказочный персонаж подразумевает его антагониста — Ивана-царевича, не упомянутого среди «лукоморцев», из-за чего, заметим, общая картина «пролога» оказывается несколько мрачноватой — в этом мире существует не имеющее шансов быть побежденным всесильное зло. Оно от чего-то «чахнет» (считается, что от саморазрушительной скупости, как Барон в «Скупом рыцаре»), но перспектива его естественного конца только добавляет картине депрессивности: настолько мала вероятность появления героя-освободителя, что приходится ожидать, когда бессмертный Кащей умрет сам.
Нас сейчас интересует мотив принюхивания:

Там русский дух... там Русью пахнет!

Этот стих, чаще всего воспринимающийся как позитивное восклицание причастившегося истокам рассказчика, приводит на память слова Бабы Яги и Кощея, когда они чуют спрятавшегося в доме русского героя. Как, например в сказке, где Иван-царевич вызволяет похищенную у него злодеем Ненаглядную Красоту:

"- Русской коской (костью) пахнет; знать, у тебя Иван-царевич был.
- Что ты, Кощей Бессмертный! Сам по Руси летал, русского духу нахватался - от тебя русским духом и пахнет".

Не являются ли "Фарлафова", королевичева и прочие вмещающиеся в "люфт" истории, увенчиваемые Руслановой, попытками повторить/довести до конца/претворить в жизнь/имитировать подвиг Ивана-царевича? Не в этом ли причина цикличности? Не к этим ли сменяющим друг друга героям принюхивается "лукоморец" Кащей? Говорит ли это о том, что он их опасается, или нарезающие круги русские витязи не представляют для него угрозы? Пока не явится подлинный Иван-царевич, Кащею бояться нечего? Нет ли тут намека на карамзинскую монархическую идеологию, на которой зиждется "История Государства Российского"? Ладно, оставим сегодня Карамзина в покое.

Мы, кажется, усугубили признаки пролога. Во-первых, подчеркнули обособленность вступительной части, указав на отсутствие конкретного связующего звена между Лукоморьем и последующим сказочным действием. Во-вторых, представили ее изоморфно предваряющей это действие, заключающей в себе, так сказать, объективную коллизию, которую будет разрешать современный повествовательный субъект, стремящийся вырвать Руслана из порочного круга повторений.