Карл, решив, что не стоит смущать своим, отнюдь не целомудренным, видом милейшую Нину Павловну, перед самой дверью поцеловал Афродиту и испарился, пообещав, что очень скоро вернется в белом костюме немного другого фасона.

Войдя домой, Афродита замешкалась в коридоре, чувствуя себя виноватой перед Ниной Павловной, но еще больше она злилась на себя, на свою, по выражению Карла, весну головного мозга. За все дни, пока она была в приключенческом вояже на суше, воде и в небе, она ни разу не вспомнила о бабушке. Нет, было один раз. Когда она взяла в руку амулет, переданный Афанасием. Ее тогда удивило, как мягко он лег в ее ладонь. Такую же мягкость и надежность она ощущала в детстве, когда бабушка брала ее за руку.

— Бабушка, — Афродита повернулась в сторону Нины Павловны, которая стояла в коридоре, облокотившись о стену и наблюдая за внучкой. — А ты что-нибудь чувствовала в эти дни? Вот сегодня утром, например?

— Очень странный вопрос. А ты как думаешь? Все эти дни я только и делала, что чувствовала, — ответила Нина Павловна. — Как колотится сердце, подскакивает давление...

— Бабуль, ну прости, — засмущалась Афродита. Я про другое.

— Да поняла я, о чем ты. Девочка моя, даже когда меня нет, я рядом. Просто помни об этом. Но с прыжками и полетами нужно быть осторожнее. Мы летаем, когда влюблены. Но стоит немного усомниться в объекте своей страсти, как...

— Как что?

— Что-что? Падение. Боль. Кровать. Одеяло. И крепкий сон. Только он может спасти как влюбленную, так и разочарованную душу... — засмеялась Нина Павловна.

— Намек поняла, — ответила Афродита, крепко обняв бабушку.

— И сними ты уже это чудо нашей швейной промышленности в пятнах! — крикнула Нина Павловна вслед удаляющейся в свою комнату внучке.

Заснула Афродита моментально. Она видела сон, в котором была летящим у берега журавлем. А летало там ровным счетом все: животные, люди, деревья, дома... И даже дед Афанасий, Матрена и Ватсон — они тоже плавно порхали вокруг ярко-оранжевого костра, который разжег Карл. Сам же костровой с гордым видом ходил по земле, подбрасывая в огонь поленья. Всем было легко, весело и свободно — и оттого, что они могут летать, и оттого, что у них всех был такой замечательный Карл, осветивший своим костром небо. Но вдруг все оборвалось. Грянул гром, пошел ливень, упало небо на землю и обрушило на Афродиту густую темноту. Афродита вздрогнула и проснулась.

За окном шел дождь. Занавеска в открытом окне билась белой птицей, похожей на журавля из сна. Афродите стало не по себе... Она включила настольную лампу. Часы показывали три часа ночи. Дождь отбивал на жестяном козырьке ритмичную, но тревожную мелодию, которая сама собой превращалась в стихи. Это состояние Афродита знала очень хорошо. Надо было лишь сосредоточиться и полностью погрузиться в ритм. И тогда слова сами начнут проявляться на бумаге. Она села перед листом с перьевой ручкой в руках. Задумалась на минуту. И записала, будто под по диктовку:

беззимье... ни укрыться, ни уснуть,

лишь вздрогнуть, хрупкой строчкой прикоснувшись

к губам твоим. непойманная суть

всего земного где-то в небе, слушай:

бескрылые, на крыльях мы летим —

любви ли, откровения, бессилья —

в заснеженные кущи райских зим,

нам только б не сорваться, милый, или...

упасть, разбиться о глухой асфальт,

но лишь затем, чтоб возродиться выше

холодных звезд, там одинокий альт

пронзительным аккордом в вечность дышит.

качели, словно детская постель,

нас примут, переживших расставание

друг с другом и с землёю...

день алел,

закатным солнцем

щурясь на прощанье.

Дописав, Афродита закрыла окно, выключила свет и легла спать. Проспала она спокойным сном до одиннадцати часов следующего дня. А проснулась со стойким ощущением, что ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра Карл ее не навестит...

***

Дождь лил еще два дня. Он принес с собой сырость, совсем не майскую прохладу, тягость ожидания и зеленую меланхолию. От Карла не было ни слуху, ни духу. Утром третьего дня, когда вышло наконец робкое солнце, и на мгновение показалось, что можно вернуться к привычной, прерванной ливнем жизни, в квартире № 23 раздался звонок. Афродита бросилась открывать. Она радостно распахнула двери, ожидая увидеть Карла хоть в белом костюме, хоть в жабо или даже в рубище, но на пороге стояла соседка из дома напротив, гимназическая подруга бабушки, Элеонора Гавриловна Мысь. Вредная старушенция из деклассированных дворян, похожая на сушеный банан в свекольных румянах, была одета в пальто с воротничком из польского бобра и войлочный чепчик безысходно-серого цвета.

— Ниночка дома? — проскрежетала она.

Афродита недолюбливала ворчливую Элеонору Гавриловну и в детстве, будто бы случайно, путала букву «р» с буквой «н», когда выговаривала ее отчество. Бабушка ласково называла ее Мыськой.

— Дома, проходите, — пригласила Афродита и помогла раздеться.

— Какие мерзкие стоят погоды. А эти ваши чудовищные ступеньки... Я шла сюда, как на Голгофу, — ворчала она, путаясь в рукавах.

Вышла Нина Павловна, и они вместе проследовали за Афродитой на кухню.

— А ведь у меня горе... — посетовала гостья, после того, как Афродита поставила на плиту чайник и достала из буфета тарелку с пряниками.

— Что опять случилось? — спросила Нина Павловна без особого, впрочем, участия, зная что подруга склонна драматизировать. Элеонора Гавриловна отвечать не спешила. Она сцапала два пряника и, откусывая от них по очереди, принялась молча жевать, уставившись в окно.

— У нас в доме завелись воры, — сообщила она с таким горестным и обреченным видом, будто в доме завелись крысы-людоеды.

— И? — торопила ее бабушка. — Что украли-то?

— Это такое горе... — Элеонора Гавриловна метнула в зоб еще один пряник и затихла. Нина Павловна пододвинула тарелочку ближе к себе. Увидев, что пряники отдалились, гостья произнесла:

— Украдены очень ценные вещи... — градус трагичности поднялся до критической отметки. В голосе слышался надрыв, с каким сообщают, что украдено столовое серебро, фамильные драгоценности и портрет профессора Мечникова из гостиной.

— Да что это, наконец?

— Две мои любимые герани и занавески из кухни. Помнишь, Нинель, зелененькие такие, я сама на них цветки лотоса вышивала.

— Не помню, — помрачнела Нина Павловна и вопросительно глянула на внучку.

Лицо Афродиты залило краской от подбородка до кончиков волос.

— Да, вот прям такого же цвета, как у вас, — Элеонора Гавриловна с неожиданной для ее почтенного возраста прытью вскочила, подошла к окну и взяла занавеску в руки.

— Так вот же они! Я-то их прекрасно помню! А вот моя герань! Я ее пересаживала в этот горшок с малиновой полоской сверху! Откуда это у тебя?

— Принес один забулдыга неделю назад. Я и купила, — отворачиваясь, соврала Нина Павловна. — Не знала я, что у тебя случилась такая пропажа.

— Надобно изловить гадину! — взвилась Элеонора Гавриловна, хватая пряник. — Сейчас же идем в эту, как ее... милицию! Заявление подадим, приметы его опишешь...

Снова зазвенел дверной звонок, и смущенная до крайности Афродита пошла открывать. На площадке стояли трое в форме. Одного из них она сразу узнала. Он выбросил вперед руку со служебным удостоверением, и Афродита обратила на нее внимание. Рука была не слишком чистая, с угольной чернотцой и чернильными пятнами, а большой палец имел сплющенную фалангу с уродливым коротким ногтем.

— Афродита Николаевна? Народный комиссариат внутренних дел. Капитан Хамзин. Попрошу пройти с нами.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:

25

36

13

665
Поделиться