Двое в небе

Глава 7

Начало тут:

Карл очнулся десять минут спустя и даже смог идти. Дед Афанасий, который, по его россказням, еще недавно грабил барки с лихим посвистом на Волге и вообще — выкамаривал дай боже, больше всего боялся попасть на старости лет в исправдом. И посему тащил подстреленного «из последних силов» догадываясь, что за такую охоту его по буйной головушке с колючей проволокой седых волос не погладят.

Они свернули с большака в переулок с кривыми изгородями и нищими дворами, и подошли к опрятному, по сравнению с другими избами, дому. Клацнула щеколда, открылись двери в темные сени, и на пороге возникла баба, дебелая, как лошадь Буденного, с красным платком на голове и ухватом в руке. Запахло мочеными яблоками, керосинкой и скандалом. 

Дед Афанасий издал виноватый звук, похожий на шипение примуса, предусмотрительно вцепился в ухват и вдавил супругу внутрь, прикрыв за собою дверь. Оставшиеся снаружи Карл с Афродитой слов разобрать не могли. Поначалу слышалось извиняющееся завывание дедовского фагота, а потом краткое, но убедительное гудение иерихонской трубы в ответ. Раздалась звонкая оплеуха, именуемая в простонародье «лещ записной свежий», двери распахнулись, и на порог выпал дед Афанасий. Лежа навзничь и краснея пунцовым ухом, он пояснил с извиняющейся улыбкой:

— Шалит моя моргенмуффель, — что означало: «дурачиться изволит моя утренняя ворчунья».

Афродита бросилась поднимать ушибленного об дверь старичка, а Карл, шатаясь, прошел в дом. Что он сказал дюжей супруге, Афродита так и не узнала, но в ход, видимо, было пущено все: обаяние, посулы, аргументы и шантаж. Потому что уже вскоре Карл лежал на кровати со свежей повязкой вокруг ключицы и пил горячий чай с белым хлебом. Его спутницу также пригласили к столу — отведать, чем бывший бог послал, а после милостиво поселили на лавку в сенях, покрытую дерюгами.

Матрена, так звали бабу, даму во всех отношениях суровую, но отходчивую, взялась за лечение основательно. Она поила Карла отварами такой степени ядрености, что у него вставали дыбом накладные усы и деревенели внутренности. Меняла повязки, мазала какой-то дивной мазью, сильно пахнущей пчелиным воском, календулой и мозолями. Кроме того, из сундука была бережно извлечена ночная сорочка и выдана Карлу во временное пользование: желтые нанковые шаровары деда Афанасия оказались слишком малы для корпулентного механика. Под вечер Матрена с ловкостью хирурга спицей вытащила из спины Карла три дробины, застрявшие, к счастью, не так глубоко. Больной быстро шел на поправку.

Через три дня, на рассвете, когда солнце проложило первый луч вдоль раскисшей от дождя улицы, Карл тихо выбрался из дома. Он сделал проверочный круг над домом, облетел пустое гумно и взял курс на потемневшую заброшенную церквушку без креста, стоявшую в центре деревни. Под разрушенным куполом чьей-то неуверенной рукой была выведена кривая надпись «Долой Пасху». Карл покружил рядом с поруганным зданием, заглянул в разбитые окна, и только стал набирать высоту, как внезапнейшим образом остановился, будто уперся в потолок. Он попытался снизится, но и это ему не удалось. Безрезультатно подергавшись из стороны в сторону, он остался висеть на месте, в нескольких метрах над ржавой луковицей храма.

— Застрял, — мрачно сказал Карл и постарался расслабиться. Такое с ним уже случалось во время испытаний, но тогда Бартини быстро устранил поломку, приложив мощный магнит ему на спину.

***

Секретарь сельсовета Есидоров — перековавшийся дьячок с хрящеватыми ушами повышенной парусности — вышел во двор и первое, что он увидел, был зависший над куполом человек нехристового телосложения в белой ночной сорочке до пят. Дьячок протер глаза, поморгал для верности и дернул себя за бороду. Человек остался висеть на том же месте, не шевелясь и закинув руки за голову. Уши Есидорова покраснели и затрепетали от волнения, как кумачовые флаги. Истово перекрестившись, он рухнул на колена и возопил:

— Я знал! Я веровал! Я уповал!

Дьячок резво вскочил, сбегал в дом и вынес оттуда учебники политграмоты и русского синтаксиса. Яростно кряхтя, он принялся драть ненавистные книжонки и топтать страницы. После проделанной экзекуции Есидороввыбежал за ворота и заорал во всю глотку:

— Люююдииии! Вставайте! Христос явился!

Селяне высыпали на площадь перед церковью и, прикладывая ладони к удивленным кирпичным лбам, щурились на непонятное явление. Старухи трясли своими пестрыми головами в цветастых платках и благоговейно крестились. Молодежь скалилась и предлагала шмальнуть по пришельцу из ружья. Все ложи близлежащих липовых бенуаров и березовых бельэтажей были абонированы любопытным вороньем. Вороны перебрасывались картавыми репликами и деловито чистили перья. 

— Это не нашего рукава епанча! Ты кто таков? Спускайся давай! — из толпы доносились крики. Карл молчал и сердито смотрел на собравшихся.

— Ну, ты глянь на ентон дирижабель. Ну, какой это Христос? — густо басил носатый и смуглый, как израильтянин, механизатор. — Акробат из цирка сбежал. Вона он на тросах и висит.

— А тросы к чему приделаны? К облаку прибиты? — ехидничал дьячок. — Истинно вам говорю, люди. Это второе пришествие и никак иначе. Чудо! Чудо! 

Он зашептал молитву «Благодарим Тебе, Создателю» и с электрическим огнем в глазах достал из-под рубахи крестик.

Сквозь толпу пробился представитель уездного политпросвета в белой рубахе с закатанными рукавами и в начищенных сапогах. На лбу у него собрались капельки пота, а под мышкой торчала газета «Безбожник», служившая, как известно, пристанищем расстриг и разнообразных литературных неудачников. 

— Товарищи! — заговорил он, приподнимая ладонь, чтобы унять шум. — Мы все тут люди сознательные! Не позволим в наш век ударных строек и пятилеток погружаться в предрассудки!

Агитатор вскинул голову, глянул на фигуру в ночной сорочке, и кадык у него дернулся.

— Вы поддаетесь отсталым настроениям. Это видимость, товарищи, видимость! — заговорил он, прочищая горло. — Оптический обман! Солнечные лучи, перегрев воздуха. Двадцать пять градусов по Реомюру как никак!

— Это у тебя бестолковка перегрелась. А он вона — у всех на глазах висит! — вступилась бойкая бабка Федосья.

— Да его разоблачить надо! — крикнул молодой комсомолец со значком на груди. — Может, это шпион германский?

— Тебя что, Петька, дурак покусал? — взвизгнула старуха. — Бог тебя накажет, жижа ты навозная!

В разгар спора явился, блестя кокардой, участковый инспектор Синявин в линялой, времен гражданской войны, гимнастерке и кирзовых сапогах. Он задрал свое унылое лицо человека, измученного кариесом, и долго таращился на висящего без разрешения нарушителя.

Измучен Синявин был отнюдь не зубовной болью. Он, по долгу службы занимавшийся уловлением самогонщиков, самозабвенно любил производимый преступниками продукт. Мятущаяся его душа, тянувшаяся к трезвости только во время широких заседаний и планерок в райцентре, попадая на благодатную местность, тянулась к зеленым перелескам и тихими суглинкам, чтобы позаседать там в компании изъятого первача. Борьба участковой пчелы против сорокаградусного меда вносила разлад в цельную натуру инспектора. Кроме того, на обе ноги хромала раскрываемость, и Синявину регулярно мылили холку в Главупре.

— Давно висит? — осведомился он у зевак.

— Спозаранку.

— Будем снимать принудительно, — сухо заявил Синявин, ликуя внутри от представившейся возможности отличиться. 

— Как же так, отец родной? — заметался Есидоров. — Он явился к нам, чтоб вызывать во человецах благоволение, а вы его — силой?! Иуды! 

— Без строгости нельзя, — забубнил участковый. — Раз человек хулиганит, он подвергается штрафу на месте в размере трех рублей. Или исправтрудработам сроком до одного месяца.

— Товарищ! Предъявите документы! — крикнул наверх Синявин. Карл, оставивший документы в утонувшем саквояже, отвернулся, скрестил на груди руки и плюнул с досады. 

— Плюется гад, — заметил комсомолец и стал искать камень.

***

Афродита проснулась от странных криков за окном. Сдвинув занавеску с выцветшими орнаментами, она увидела нечто такое, что заставило ее вскочить с доморощенной кровати и открыть окно нараспашку. Над гомонящей толпой в наряде висельника болтался Карл. Голова его безвольно накренилась влево, а лицо выражало крайнюю степень отрешенности от всего земного.

— Господи! — в ужасе крикнула Афродита, подумав, что Карла за какие-то грехи повесили.

Присмотревшись к фигуре висельника получше, Афродита обнаружила, что руки его сложены узлом на груди. Это ее немного успокоило. Повешенных таким образом она не встречала ни разу. Еще через минуту «труп» тяжело вздохнул, плюнул и равнодушно наклонил голову в другую сторону.

«Живой!» — отлегло у Афродиты.

Не думая ни секунды, она набросила на ночную рубашку хозяйский платок и почти уже выбежала на улицу, как на пороге столкнулась с дедом Афанасием.

— Куда помчалась-то в чем мать родила?

— Как куда? Спасать его надо! — Афродита слабо представляла, что будет делать, но вид у нее был решительный.

— И как ты его спасать собралась? — ехидно спросил Афанасий.

— Пока не знаю, но мне надо к нему. На церковь можно забраться?

Афанасий смотрела на Афродиту как на полоумную.

— Высоко. Разобьешься — и все тут! Спасательница! — хмыкнул дед... — От таких, как ты, людей спасать надобно... 

Но Афродиту слова Афанасия совершенно не смутили. Она была уверена в себе как никогда. Оттолкнув настойчивого деда, она попыталась прорваться на улицу.

— Стой! — угрожающе прикрикнул Афанасий. — Стой тут и никуда не уходи!

Дед быстро вошел в дом и скрылся в самой дальней комнате. Через минуту он вернулся, что-то сжимая в кулаке.

— Вот, начепляй, — сказал дед Афанасий, разжав кулак. — Оберег это. Он и спасает, и силу дает немалую. В общем, сама все смозгуешь.

Взяв оберег, Афродита удивилась его размерам. Это был небольшой, в сантиметр, плоский бежевый камешек с еле заметными белыми разводами и дырочкой посередине, куда была продета толстая черная нитка. Она надела камешек на шею, улыбнулась и от всей души поцеловала Афанасия в щеку. Он покраснел, сконфузился и отвернулся от Афродиты, махнув в ее сторону рукой.

— Карл! — крикнула Афродита как можно громче, выбежав на площадь.

Вся толпа резко повернулась в ее сторону, а застрявший дернулся так, будто его ударило током.

— Радость моя, ты проснулась? — он неловко улыбнулся и помахал ей рукой.

— Что с вами... то есть, с тобой? — Афродита еще не привыкла к своему новому статусу: любимая женщина механика Покрышкина.

— Я... — замешкался Карл.

— К вознесению Христос наш готовится... — вступила в диалог сухонькая, как вобла, старушка и перекрестилась.

— Да какой он Христос, циркач самый натуральный! Вырядился в белое специально, чтоб баб да детишек пужать, — выкрикнул механизатор.

— Тоже мне, Кентервильское привидение, — поддакнул комсомолец.

Дальнейшее Афродита помнила смутно. Внутри будто заработал какой-то механизм, который подталкивал ее, оглушенную и ослепленную, вперед. Она побежала к церкви, не видя людей, цепляющих ее за платок, не слыша криков в ее сторону. Только едва различимый голос Карла доносился до нее приятным и родным эхом. Примерно в таком же состоянии она была на крыше, когда ее вел голос... Вел на верную смерть. Но сейчас, несмотря на схожесть ощущений, она знала, что не погибнет. Афродита чувствовала, как легкие ее наполняются воздухом и становятся необъятных размеров. В какой-то момент она поняла, что готова не бежать, а лететь.

Войдя в церковь, Афродита на секунду остановилась. Ей предстоял путь по совершенно разбитой и трухлявой лестнице, которую облюбовала семья из трех крыс. Крыс она всю жизнь боялась. И в другой ситуации уже давно с визгом побежала бы обратно. Но сейчас Афродита топнула и грозно крикнула крысам: «Кыш, подлые!». Крысы посмотрели на нее удивленно, но с места не двигались. Тогда она ринулась прямо на них. Грызуны с жутким писком заметались в стороны. Расчищенная таким дерзновенным образом лестница вела на колокольню. Гнилые ступени трещали под ногами взбирающейся Афродиты, осыпались мусором в глаза, но выдержали.

Добравшись до первого и единственного яруса звона, Афродита увидела прореху в крыше, а в ней — болтающиеся ноги Карла. Она взобралась на перила, ухватилась за балку, подтянулась и, к своему удивлению, с легкостью выбралась на крышу рядом с разбитым топорами куполом. 

Афродита радостно замахала Карлу, который висел совсем близко, метрах, может, в двух.

— Спускайся вниз! Срочно! — заорал он.

— Карл, я сейчас прыгну к тебе!

Лицо Карла было цвета его рубахи. Единственное, что он мог сделать — попытаться подвинуться ближе к Афродите. Он дернулся вниз, но его моментально отбросило обратно.

— Черт побери! — выругался Карл.

— Лови меня! — крикнула Афродита и, оттолкнувшись от шаткого стропила, в буквальном смысле, подлетела к Карлу, расставив руки в стороны.

Толпа внизу, как по команде, перекрестилась.

Афродита держала Карла за шею, а он обнимал ее с такой силой, что она чуть не потеряла сознание.

— Научил летать на свою голову, — проворчал Карл. Больше он ничего сказать не смог. Афродита прильнула к его губам. В этот момент фигура из двух тел чуть пошатнулась и начала плавно снижаться.

— Воздушные гимнасты, едрена-матрена, — восхищенно произнес механизатор.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...