Двое в небе

Майская ночь с четверга на пятницу выдалась душной. Меланхолически висела луна, керосиновые фонари, вытянувшись во фрунт перед сидящей на скамейке Афродитой, горели тускло, точно задыхались. Громыхающий и медленно ползущий по Садовому кольцу трамвай издал протяжный всхлип на повороте, и с подножки спрыгнул упитанный мужчина лет тридцати в потертом кожаном пиджаке и кепке-восьмиклинке, сдвинутой на лоб. На коротких ногах пролетария красовались вельветовые брюки в швейцарскую полоску и сандалии фабрики «Красный скороход» с подошвой из картона. Под выдающимся носом торчали рыжие задиристые усы. Энергично разрубая воздух руками, человек пересек улицу и пошел по аллее широкими шагами.

 

Пласт зноя лежал неподвижно и рождал в стройном теле истому. Закрыв глаза, Афродита представила шум прохладного леса и плеск форели, рыцаря у ручья и розу. Но тут к ручью явился голый Николаша в аскетичных, почти истлевших на теле кальсонах, и стал распугивать рыбу, прыгая с сачком вдоль берега.

 

Она попыталась сменить пейзаж и представить замок где-нибудь в окрестностях Винздора. По углам рыцарского зала блестели доспехи, в центре высился стол, сервированный на две персоны, а на стене бледнело чучело альбатроса. Афродита принюхалась: паштет из каштанов, жареная утка с яблоками и пудинг с коньяком... После диетической столовой № 12, где подавали умершего своей смертью хека и котлеты из брюквы, она была готова отдать руку за такой ужин.

 

Проглотив слюну, Афродита продолжила скользить по воображаемой картине внутренним взором. Оскар Уальд собственной персоной подошел к столу и только открыл свой насмешливый и немного высокомерный рот, чтобы произнести тончайшую остроту, как в залу кубарем влетел Николаша. Почти бывший муж вытер нос рукавом, крикнул: «Афрочка, тебе этого нельзя!», сцапал сачком утку вместе с утятницей и, сверкая дырами в кальсонах, ускакал. Потом вернулся и, ткнув пальцем в великого писателя, добавил: «И этого тоже нельзя!». Уальд впервые в жизни не нашелся, что сказать, застыв с открытым в изумлении ковшом. Афродита едва не расплакалась. Все это было, в конце концов, невыносимо! Муж-вегетарианец испортил ей не только жизнь, но и грезы.

 

— Господи, как же есть хочется... — пробормотала она горестно и, как оказалось, вслух.

— Товарищ девушка, вам плохо? — остановился рядом незнакомец. Голос был хрипловатым, будто его обладатель с колыбели курил кнастер и распевал пиратские песни. В воздухе сильнейшим образом запахло машинным маслом. Афродита распахнула глаза:

— Проходите мимо, гражданин. Вас это не касается.

— Как это не касается? Красивая девушка, комсомолка, наверное, собирается умереть с голоду. А мне мимо ходить? Это не по-товарищески, не по-советски.

— Я не комсомолка! — с вызовом ответила Афродита и зачем-то поправила воротничок красного фланелевого платья, которое очень шло к ее смуглой коже и кудрявым черным волосам. В этом наряде и с фетровым беретиком цвета фуксии ее часто принимали за иностранную студентку. — Я поэтесса.

— Это поправимо. Может, двинем в «Шестигранник», поэтесса? Там сегодня танцы и вот такие сосиски с горошком! — продемонстрировал он торчащим вверх пальцем то ли величину, то ли качество мясных изделий.

 

Афродита превратилась в недоверчивый вопросительный знак:

— Вот так сразу? Мы ведь даже не знакомы. И вдруг — какие-то прозаические сосиски...

— Карл Покрышкин, механик и член Автодора с 1927 года, — присаживаясь рядом, он протянул здоровенную руку, на которой растопырились четыре толстеньких, покрытых рыжими волосами, пальца. Мизинец решительно отсутствовал.

— Вы мне малосимпатичны. Я не люблю мужчин, от которых пахнет мазутой, — отодвинулась Афродита. Пожимать четырехпалую лапищу ей показалось немного страшно.

— А ты кобылка с норовом, я погляжу, — подмигнул он лукаво.

— На «ты» мы с вами не переходили. Уходите, не то я позову милицию.

— Рабочего человека каждый интеллехент может обидеть. Ладно, счастливо оставаться голодной, — он странно, без видимых усилий, подскочил, собираясь уходить, и с приторным умилением замахал на прощание рукой, будто ребенку, оставляемому бабушке на все лето. Но не ушел.

— А вы — назойливый хам!

— Если бы я сдавался каждый раз, когда мне говорили «хам», я бы до сих пор не нюхивал женс... — тут он осекся и хлюпнулся всем телом обратно, растекаясь по скамейке. — В общем, жил бы как заправский монах-отшельник.

Он ненадолго замолчал и с фальшивым смирением молитвенно сложил руки на груди.

— Продолжаем разговор, — снова затарахтел несостоявшийся схимник. — На чем мы остановились, милая барышня?

— На пустом месте, то есть — на вас.

— Ну, не такое уж и пустое... Я ведь сегодня богат, как Наркомфин. Аванс, аванс... — зажмурившись, пропел он. — Говорят, вчера в «Шестиграннике» давали крем-брюле и сыр с большими дырками.

— Правда? — слишком поспешно удивилась Афродита и тут же опомнилась. — Враки все это.

— Не знаю, мне это один знакомый из «Главконсервы» сказал. Предлагаю удостовериться лично.

— Ваш знакомый, видимо, любит приврать. Я никуда с вами не пойду.

 

Он вздохнул, печально глядя себе под ноги, и вдруг стал крениться набок. Лицо его раскраснелось, вены на шее вздулись, а в усах неблаговидно заблестела жидкость из носа.

— Панкреатит с гастритом пошаливают, — прохрипел он, — могу скончаться у ваших ног, если чего-нибудь не съем. По вашей милости отдам концы, между прочим. Вы, как честный человек, должны дотащить меня до ближайшего пищеблока.

 

Хрупкая поэтесса тщетно попробовала поднять увесистого товарища. Он застонал и кулем остался лежать на лавочке, корчась от боли. Оглядев безлюдную аллею, Афродита застыла в нерешительности, растерянная и пришибленная, как пальма под снегом.

— Помогите! — она хотела крикнуть во все горло, но получился только слабый, угасающий вопль.

— Ну зачем так орать? — с досадой проворчал умирающий, протянул ей руку и медленно стал подниматься, держась второй рукой за свою отсутствующую талию. Удивительным было то, что на этот раз он показался Афродите совсем легким, весом, может, чуть больше кота.

 

Ближайшим заведением был знаменитый «Шестигранник» в Парке Горького. Карл взял девушку под руку и, заглянув в огромные зеленые глаза, тихо спросил:

— А у доброй спасительницы имя есть?

— Афродита.

Он восхищенно присвистнул, но тотчас схватился за бок, изогнулся кренделем и, прихрамывая, заковылял в сторону ресторации. Чем ближе они подходили, тем ровнее, оживлённей и словоохотливей становился недавно умиравший почетный член Автодора.

 

***

 

На танцплощадке пахло дешевыми цветочными духами и потом. Под грохот джаз-банда затянутый в костюм франт отплясывал чарльстон с пышной дамой, расшитой как попало металлическими пуговицами. Вертелись модницы с мерлушечьими головами, накрученными пятимесячной завивкой «перманент». Сновали молодые люди в премиальных пиджачках и сплошь фиолетовых, как на подбор, галстуках. Жизнь бурлила, шаркала ногами, свинговала и синкопила.

— Наш активист Полузайцев. — Карл кивнул на пляшущего щеголя с такими широкими плечами, будто ему в пиджак вставили штангу. — У человека комсомольский билет, а он только и думает, что о выкрутасах, — и, презрительно хмыкнув, повел Афродиту за свободный столик.

 

Микояновские сосиски первого сорта подали с горчицей, свежим хлебом и горкой консервированного горошка. Еще горячие, они исходили тонкими струйками пара и вызывали неодолимое желание накинуться на них голыми руками, поправ все рамки приличий. Афродита, не торопясь, порезала еду на мелкие кусочки и съела одну горошину. За это время Карл приговорил свою полудюжину и явил миру блаженствующее и блаженное лицо человека с агитплаката «Пейте ряженку».

— Я не большой специалист по танцам. Но готов заявить даже перед товарищеским судом, что очень люблю покушать.

— Это заметно. «Вы уже выздоровели?» —с легким ехидством спросила Афродита, все больше убеждаясь, что приступ был не чем иным, как гнусным притворством.

— Абсолютно.

— И горчицу от гастрита вам врачи прописали?

— Только ей и спасаюсь.

— Все с вами понятно, — она опустила глаза и продолжила трапезу в полном молчании.

 

Карл торжествующе оглядывался по сторонам. В странную парочку — точеную заграничную красотку и пухлый трудовой элемент — то и дело летели любопытные взгляды.

— А почитайте что-нибудь свое, — серьезным тоном внезапно попросил он.

— Что?! — Афродита едва не подавилась куском сосиски. Свои стихи вслух она читала разве что бабушке — перед сном. И то — шепотом, чтобы не разбудить.

— Стихов очень хочется.

— Я... — начала уже отказываться Афродита, но вдруг, неожиданно для себя, согласилась. — Я прочитаю, хорошо.

Она вытянула тоненькую шею, чуть приподняла голову и, глядя отрешенно куда-то вдаль, начала:

 

В ежевично-вишневом Китае,

Где Уссури впадает в Луну,

Замираю, как облако, таю...

Сон и явь у меня на кону.

 

Выбор зыбкий, я знаю, о, знаю.

Не заглушит ничто мою страсть.

В предрассветно-лиловом Китае

Мне бы в небо, как птице, упасть.

 

Закончив читать, Афродита выдержала небольшую паузу и с опаской посмотрела на своего спутника. Поймав взгляд, Покрышкин скривился:

— Страсть-упасть... Сплошное буржуазное разложение. Отрыжка проклятого прошлого. А в стране не хватает колпаков для пекарей. Багеты и ватрушки печь некому. Вот про что надо писать.

— Ну, это уже форменное свинство. Был бы у меня сейчас этот колпак, я бы заткнула им ваш рот! Что вы о себе возомнили?! Хам и мещанин! — вспыхнула Афродита, вскочив со стула. Ей вспомнились как под копирку писанные отказы редакций из-за хромающей идеологической линии, обивание порогов и едкий стыд унижения. Еще и этот туда же! От возмущения у неё покраснели уши. Прикрыв их руками, она выбежала из ресторана.

— Такая уж у нас замечательная эпоха. А хам опять почему-то я... — грустно проговорил механик вслед покинувшей его дамы, подозвал официантку и заказал портвейн. Он не видел, как за Афродитой вышел Полузайцев.