Пока не ветрена земля (книга 2, окончание)
«... Буду Вам признателен, если Вы изыщете возможность привезти эту рукопись лично сюда, в Мюнхен. Надлежащие условия для Вашего комфортного пребывания будут Вам полностью обеспечены...»
Письмо не стало для Штерна неожиданностью. Те выписки из рукописи, которые он сделал и отправил Хильшеру, без всякого сомнения должны были заинтересовать этого религиозного философа и оккультиста. Собственно, Штерн поэтому к нему и обратился: он всей натурой учёного ощущал нечто, чему не мог подобрать определения, и очень хотел выяснить, что же скрывается за этим странным текстом.
Но ехать? А почему нет — в России непонятно что происходит, последнее письмо Барченко было настораживающим, от других членов Братства вообще никаких известий. Судя по всему, возвращаться пока не стоит. А в Мюнхен... тоже, конечно, неизвестность, но всё же коллеги-учёные, цивилизация. Да и где ещё можно заявить о себе, о своём — профессора ничуть не смущало это определение — открытии? В Финляндии не до науки, все заняты политикой. В Советы ехать опасно, и там тоже наука в загоне. В Германии же — самый расцвет научной мысли. Надо, надо...
Взять этого мальчишку Тойво в качестве помощника, заодно и проявить благородство — в конце концов, это ведь он принёс рукопись.
Штерн вспомнил листы с каллиграфическим почерком. Матвей... как он связан со всем этим? Тойво сказал — наследство от бабушки... Вартанен! Как он сразу не сообразил — ректор, там было что-то непонятное: то ли убили, то ли посадили... Тойво — внук ректора? А Матвей при чём? Или он, хитрец, работал у Вартанена, но ничего не говорил Штерну? Возможно, возможно... А мальчишке не рассказали про деда... И он похож на Матвея, Артемий Викторович это сразу заметил. Сын? Не знает об отце, потому что... что? Тёмная история. Но спрашивать Тойво — возбуждать подозрения. Позже, при случае. Или, может, сам расскажет, если знает. Он юноша немного наивный, вот поедут вместе в чужую страну, там никого у него нет, затоскует, захочет поговорить...
Матвей полусонно обернулся на звук открывшейся двери. В последнее время он жил и не жил, словно замороженный, но не до конца, в состоянии то ли выброшенной на берег медузы, то ли плавающего в воде куска льда. Потёр глаза — не сон?
Тойво подошёл к столу, встал боком — чтобы свет падал на его лицо:
— Я уезжаю, отец.
Не получилось...
Нойда и Матвей пытались отговорить Тойво от этой поездки, каждый по-своему: Матвей печально объяснял, как больно ему расставаться с сыном; нойда говорила о тяжёлых временах и грозящих опасностях.
Тойво выслушал, не возражая. Обнял обоих:
— Я скоро вернусь. Отец, дождись меня, не уезжай. Береги мумми.
Радость Матвея боролась с тоской: сын признал его — и тут же покинул... Конечно, он не уедет, он будет ждать. Ждать — беспомощно, пассивно, не имея возможности помочь, уберечь? Невыносимо!
— Мальчик справится. Я его многому научила.
— Ты говорила о большой войне...
— Война была и будет — это закон жизни. Но боги охранят его. И он сильный.
— В отличие от меня.
— Ты тоже сильный. Я ошибалась: ты сумел вернуть сына.
— Но не смог удержать!
— У него свои пути. Ты можешь наблюдать и помогать.
— Как! Как я ему помогу: он где-то в другой стране, а я здесь — и я никто...
— Ты отец.
«И я видел горы мрачных туч зимнего времени и место, куда впадает вода целой бездны.
И я видел хранилище всех ветров... и видел основание земли.
И я видел краеугольный камень земли, и видел четыре ветра, которые носят землю...»
— Взгляните, коллега. Как Вы думаете?
— Книга Еноха, да? Похоже на то, если только это не подделка.
— Он привезёт рукопись. Посмотрим. В шестнадцатом веке этот текст вряд ли можно было где-то найти. В Библии его не было.
— Кажется, и сейчас нет...
— Помнится, Одеберг делал якобы перевод апокрифа, но это было недавно, и текст, к тому же, отличается.
— Агрикола мог воспользоваться какими-то более ранними списками. Впрочем, чем раньше — тем достовернее, так?
— Несомненно. И если это действительно артефакт — мы на коне!
— Думаете, всё-таки Метатрон?
— Не знаю... Пока не знаю... Но двенадцать колен, двенадцать осколков...
— Там должно быть тринадцать.
— Это понятно. Тринадцатая сфера — сама по себе. Однако же пока у нас всего семь. Если собрать остальные...
— Найти.
-Да, конечно... Вот ещё, посмотрите:
«И они донесли меня до так называемой воды и до огня запада, который принимает в себя каждый вечер заходящее солнце. И я пришёл к огненной реке, огонь которой жидкий, как вода, и которая впадает в великое море к западу...».
Ничего не напоминает?
— Исландия?
— Не только. Финляндия, Лапландия, хребет Нансена-Гаккеля — и там ещё никто не искал... Кстати, этот Штерн подтверждает возможный заполярный след — он нашёл иудейские черты у лапландских саамов.
— Не только он, насколько я знаю.
— Да, но это совсем свежие исследования. И он абсолютно не ангажирован.
— Поторопите его.
— Я уже написал, но не настаивал — он весьма пуглив. Однако же я уверен, что приедет, и очень скоро. У него просто нет выхода: путь обратно в Советы ему закрыт — там разгул НКВД, на их финской границе постоянные беспорядки, в самой Финляндии к выходцам из России всё более подозрительное отношение. Он сбежит сюда. С радостью.
— Что ж, посмотрим, посмотрим... Надеюсь, он не будет слишком активно заявлять о себе.
— Вряд ли есть основания. Впрочем, мы всегда сможем это уладить, так или иначе.
Хильшер встретил их радушно, как дорогих гостей. Внимательно-благожелательно посмотрел на Тойво. Тот представился:
— Тойво Вартанен, помощник и секретарь профессора Штерна.
Хильшер, казалось, хотел что-то спросить, но удержался:
— Пожалуйте в ваши апартаменты. Вторая дверь справа — удобства, там можете привести себя в порядок. Герр Вартанен, располагайтесь. Ужин через полчаса. Герр профессор, надеюсь, Вы не слишком устали, пройдёмте ненадолго в кабинет, на пару слов.
Аскетичный холодный кабинет действительно не располагал к долгим беседам. Хильшер поймал разочарованный взгляд профессора:
— Мы не привыкли к роскоши. Она расслабляет. Работа на первом месте. Присаживайтесь в кресло, это несколько примирит Вас со спартанской обстановкой. Ну, так кого Вы с собой привезли? Сына ректора Императорского Университета? Или это внук?
— Я не уверен. Возможно, просто однофамилец. Во всяком случае, мальчик сирота, о своём происхождении ничего не знает. Воспитывала бабушка, похоже — приёмная.
— То есть, это просто помощник по случаю?
— Он принёс мне рукопись.
— Вот как? Безродный сирота — обладатель такой редкой вещи?
— Сказал, что бабушке подарил какой-то старый знакомый, а она передала ему в качестве наследства.
— Мм-да... Интересно и странно. Впрочем, мы это выясним позже. Вы же привезли...
— Да-да, конечно... Но я бы хотел, если возможно, чтобы мы вместе... с Тойво... Понимаете, мне бы не хотелось утратить его доверие.
— Конечно, это правильно. Если не возражаете, после ужина и займёмся, не стоит терять время. Отдохните немного, Вас пригласят.
Тойво смотрел в окно: пустой, двор, на кованых воротах сидит какая-то серая птица — таких он не видел раньше. Весна, уже в полную силу цветшая в Финляндии, здесь почему-то совсем не ощущалась. Холодно, мрачно, серо... Может, надо было послушаться бабушку и отца?
— Тойво, скоро ужин, а потом сразу займёмся делами.
Он взглянул на профессора, и тот поёжился: глаза юноши были теперь не болотными, а изумрудно-зелёными, какими-то... колдовскими.
— Артемий Викторович, я хочу Вас попросить...
— Да-да, мой мальчик, что случилось?
— Артемий Викторович, если Вы почувствуете... В общем, мне показалось, этот человек... эти люди...
Они хотят Вас использовать.
— Помилуйте, дорогой мой! Зачем? И как? Учёные, мои коллеги, мы давно переписываемся, Хильшер — всемирно известный, авторитетный...
— Конечно, я понимаю. Только если что-то вдруг почувствуете, скажите мне, хорошо? Пожалуйста.
— Ну, хорошо... Но это абсурд!
— Я заметил... Но я привык доверять Вам. Возможно, мне просто показалось... Здесь как-то... пустынно... Неважно. Просто просьба. Надеюсь, не слишком бесцеремонная.
Профессор тайком облегчённо выдохнул: «Мальчику стало одиноко. Всё понятно».
— Не волнуйся, Тойво. Мы устали, проголодались. Вот поужинаем, начнём работать — всё встанет на свои места!
Поколебавшись, Тойво всё же добавил:
— А эти листы с заметками... Может, пока не надо... Вы не могли бы отдать их мне?
— Да я и не брал их с собой, — с лёгкостью соврал Штерн, — Чужие рассуждения только мешают работе.
Нойда всё же чему-то научила: ложь Тойво чувствовал сразу. «Ну что же, значит, будем пока играть по чужим правилам. Вот поужинаем — и начнём.»
— Какая интересная вещь! Она так и была... вот в этом?..
— В пестере, да.
— Как, Вы говорите, она к Вам попала?
Тойво с достоинством ответил:
— Она досталась мне по наследству.
— И Вы, молодой человек, разумно решили, что уважаемый профессор Штерн сумеет ею правильно распорядиться...
— Я подумал, что Артемий Викторович сумеет разобраться...
— Да, конечно, но в этом случае антропология мало поможет. Нужны специальные знания — поэтому вы здесь.
Хильшер выложил рукопись на застеленный плотной серой тканью стол, поправил перчатки, вынул из ящика лупу и пинцет.
— Ну что же... Да сопутствует нам удача! Кстати, герр Вартанен, соблаговолите... Вы же знаете скоропись или...
— Я умею стенографировать.
— Тогда попрошу Вас. Я понимаете ли, люблю рассуждать в процессе работы. Иногда может проскользнуть что-то ценное.
Штерн сидел в кресле, безмолвный и незаметный. Ему казалось, что он вообще здесь лишний, и даже Тойво забыл о его существовании.
Больше двадцати лет назад, стоя у развалин сгоревшего дома, Матвей в последний раз обращался к Богу. Он вспоминал все молитвы, он просил, умолял, упрекал... Бог смотрел на него с закопчённой обгорелой иконы на единственной уцелевшей стене с укором: «Что ты хочешь от меня? Я не могу тебе помочь...».
С тех пор Матвей надеялся только на себя и больше никого ни о чём не просил.
Весна началась дружно, ярко — и безнадёжно. Матвей почему-то всё время ощущал холод, хотя печь была хорошо натоплена, а медвежья шкура под столом надёжно защищала ноги. Он озябшими пальцами сжимал перо, по привычке каллиграфически выводя буквы с затейливыми завитушками — то ли стихи, то ли песню, то ли молитву:
Отличить не умею я ночь от дня,
Жизнь влачится в холодной, зловещей мгле.
Помоги мне, Господь, вразуми меня...
Ветер, чёрный ветер по всей земле...