Пока не ветрена земля (книга вторая, часть 1)

Вице-президент Российской академии наук Стеклов созвал очередное заседание по подготовке к 200-летнему юбилею. В большом зале заседаний суетились служащие, рассаживались в президиуме именитые академики, профессора и член-корреспонденты.
Матвей словно вернулся в прошлое — вот такая же суета, гул, шарканье ног и скрип кресел всегда предшествовали заседаниям Русского географического общества в Вильне. Как будто и не было этих десяти лет.
Даже не верится, что удалось тогда выбраться... Какие-то добрые люди помогли ему добраться в Хельсинки. Там, в университете, один из преподавателей, с которым Матвей познакомился в свой первый приезд, предложил пожить у него, прийти в себя. Истории, рассказанной Матвеем (конечно, с некоторыми купюрами) вроде бы не удивился. Сказал: здесь и не такое случается.

В Вильну вернуться не удалось — там шли сражения. Да и незачем было: профессор Штерн пропал неизвестно где, родных никого. Матвей на свой страх и риск решил пробираться в Санкт-Петербург. Возможно, ещё жива его двоюродная тётушка с отцовской стороны. А нет — попробует начать всё с начала: устроится куда-нибудь секретарём или снова служителем в какую-нибудь библиотеку, или писарем — грамотные люди нужны.

Тётушка оказалась жива-здорова и даже, несмотря на преклонный возраст, очень бодра. Матвея встретила радостно, о причинах появления не расспрашивала, приняла как есть. Она была бездетна, немного скучала, так что юный, по её меркам, племянник был весьма кстати.
Тётка окружила Матвея заботой, звала его на Матюшей, а порой, пребывая в мечтательном настроении, на французский лад — Матьё. Матвей тогда невольно вспоминал...
Он старательно отгонял от себя эти воспоминания, они были неудобными, колючими: нежность Сати, мягкая маленькая ручка Тойво, нойда с её прозрачными и одновременно пронзительными глазами. Даже старая Айну и подозрительный Эркки — они смотрели осуждающе и чего-то от него ждали. Чего?
Пестерь с рукописью он старательно завернул в позаимствованную у тётушки побитую молью шаль и спрятал в глубине комода. Была мысль попытаться продать, но поразмыслив, Матвей решил не торопиться. Обстановка менялась стремительно, будущее не вырисовывалось — мало ли, что может произойти. Пока тётушка кормила-поила, из дома не гнала, в средствах Матвей стеснён не был, а там — как знать. Успеется. Может, подвернётся выгодный покупатель, или ещё какая оказия случится.
Тётушка энергично взялась устраивать судьбу племянника, вспомнила старые связи и уже несколько месяцев спустя Матвей был взят помощником секретаря Академии наук.

Старенький секретарь Матвея принял как родного — во многом благодаря тётушке, конечно. 
«Вы, Матвей Ильич, даже не представляете, какая потрясающая женщина Анастасия Тимофеевна! Ах, как она блистала в Петербурге! Воистину, замечательная женщина!» — восторженно говорил он Матвею. Иногда, проговариваясь, секретарь именовал тётушку Нази, а Матвей с улыбкой думал, что вряд ли дружба этих двоих была платонической.
Впрочем, отношения с секретарём сложились доверительные, и Матвей постепенно рассказал ему обо всём. Вернее, почти обо всём: о своей оставленной в финских лесах семье он не собирался рассказывать никому.
Профессора Штерна старик знал, хотя близко знаком не был — несколько раз встречался с ним на симпозиумах и конференциях, читал некоторые статьи. Расспрашивал Матвея с неподдельным интересом о работе Русского географического общества в Вильне, о самом профессоре, об их научных интересах. Посоветовал ему прослушать университетский курс по антропологии или истории — возможно, в будущем пригодится.

Жизнь наладилась, Матвей начал надеяться на какую-то карьеру в науке, завязал полезные знакомства, но резкие общественные перемены совершенно изменили уклад, и он уже подумывал, а не уехать ли куда-нибудь подальше от всего этого хаоса. Многие сотрудники Академии выехали сразу после февральских событий 1917, и Матвей собирался последовать их примеру. Но сначала приболела тётушка, потом ушёл на покой старый секретарь, предложив Матвея на своё место. Потом всё как-то закрутилось — и он остался.
Тётушка умерла в 20-м, завещав Матвею дом и не слишком большие сбережения. Он опять остался совсем один, и одиночество всё чаще возвращало его в воспоминания. 
Кота, запах дыма от очага, лохматая медвежья шкура. Сато кормит малыша и поёт...
Тойво, сын, надежда... Сколько ему сейчас? Десять почти — интересно, каким он вырос и на кого похож?
А Сато — какой стала? По-прежнему тоненькая, невесомая, с глазами как лесное озеро? А нойда?
Да живы ли они все, ведь столько лет прошло, столько всего случилось и могло случиться с ними.
Он уже никогда не узнает, не увидит их, они будут жить только в его памяти и ещё где-то там, в глубине души — если есть она, эта душа — они все останутся немного саднящей ранкой, занозой. Болезненной — потому что не уходило ощущение, что он сделал что-то неправильно, не очень честно.
Но долго предаваться грустным раздумьям Матвей не любил. Воспоминания почти всегда приводили его к тому, что он доставал пестерь из недр комода, разворачивал старую шаль, вынимал рукопись. 
Вчитывался в знакомые-незнакомые строки. Финский он знал довольно хорошо, но ему казалось, что текст какой-то странный, как будто Агрикола не переводил Ветхий завет, а пересказывал, как опытный рассказчик, добавляя немного от себя. 
Он взял тётушкину Библию, пытался сверять. Да, тексты отличались. Финский вариант, похоже, был переводом другой, более подробной версии... или выдумкой самого переводчика. 
Матвею очень хотелось с кем-то поговорить. Не только о рукописи — обо всём, что произошло и происходило в его жизни. О том, как тяжело одному. О тех, кого он оставил и никак не мог забыть.

Заседание закончилось. Он вышел в призрачный вечер Петрограда-Петербурга. Вспомнил несмолкаемый говор леса. «Прислушайся к голосу леса, под которым ты живёшь», — так, да, Айну?

Профессор Штерн готовил экспедицию. Бумаги, бумаги... как же ему надоели эти бумаги! Там подписать, здесь согласовать, этим обосновать — а когда делом заниматься? Но без бумаг не будет финансирования, а значит — выдумывай, объясняй, доказывай необходимость.
Он собрал все исписанные листы, по извечной своей привычке выровнял стопку и задумался.
Нет, грешно жаловаться, всё не так уж плохо. Революция многого его лишила, но и дала немало. Историческое общество распущено Академией наук за неимением средств, но Штерна пригласили во Второй Петроградский университет — посодействовал профессор Андреев, коллега по Историческому обществу при Санкт-Петербургском университете. Место хорошее, немного не по специальности, но сейчас на это закрывают глаза: образованный, в контрреволюционной деятельности не замечен — служи, работай. Да, все под Дамокловым мечом, но что поделать — время сложное.

Дом он потерял ещё в начале войны — сожгли какие-то сумасшедшие солдаты. Спасибо, накопления оставались. Штерн жил сначала по гостиницам, потом какое-то время у купчишки того, который так его с экспедицией подвёл... а может, и не подвёл, может, и хорошо... Купец совестливый оказался, приютил, после в Петербург отвёз — как раз в самую гущу событий — да кто ж мог знать! Но и повезло, встретил Андреева, тот вошёл в положение, работу предложил, комнату выхлопотал. Так и пережили смутное время. Да только пережили ли? 
Штерн очень постарел и чувствовал себя усталым, неловким и никому не нужным. Одна мысль грела: найти бы... Он уже не очень понимал, что именно хочет найти. Что-то, что разом прогонит всю эту безысходность, принесёт ему славу, богатство, покой... Да, покой! Избавит от постоянной необходимости осторожничать, от опасения сказать не то и не там.
Немного успокаивало, что в обществе «Единое трудовое братство», куда вовлёк его один из нынешних коллег, состоял сам Глеб Бокий — это давало надежду, что ОГПУ в ближайшее время не будет иметь претензий к членам Братства, а значит, и к нему.
Мысли Штерна сделали неожиданный кульбит: интересно, что же всё-таки тогда произошло? И с ним самим, и с Матвеем... Жив ли ещё Матвей, или сгинул где-то в финских болотах? А может, так и живёт там, в неизведанном краю, где не было ни войны, ни революции, ни братоубийства послереволюционного. Может, там и правда заповедная земля, изобилие, счастье?..
Размечтался, как мальчишка! И всё же, экспедиция готовится. Да, возглавит её другой человек, но это и к лучшему: успех разделят все, а неудачу возложат на руководителя. Истинную цель знает только он, Штерн. И совсем неважно, что цель эта не имеет ничего общего с интересами государства. Где оно — это государство? Нет его, и неизвестно, будет ли. 
Штерн выключил свет в кабинете и цепляясь сапогами за вытертую ковровую дорожку, пошёл к выходу. Надо найти сторожа и уведомить о том, что работа закончена — можно закрывать кабинет. Идиотский порядок!

Спустившись по лестнице, он стукнул в стекло будочки сторожа:
— Я ухожу, будьте любезны запереть кабинет, — в ответ на пожелание доброго вечера буркнул «и Вам всего доброго» и вышел в сырой питерский вечер.
Петроград! Нет, ну надо же, и чем им Петербург не угодил?
Штерн шёл, шаркая ногами, угрюмо втянув голову в плечи. Ветер забирался под тонкое пальто, запахи — чего-то кислого, подгоревшего, протухшего — заставляли его прятать нос в воротник. А как дивно пахло там, в Вильне, в его доме...
Задумавшись, он совсем перестал обращать внимание на происходящее вокруг. 
Человек, шедший навстречу, тоже, видимо, задумался. Они столкнулись, недоумённо взглянули друг на друга.
— Смотрите, куда идёте! — Штерн раздражённо обошёл препятствие. Лицо мужчины в бледном свете сумерек показалось ему слишком резким, злым и неприятным.
Матвей замер. Штерн? Он обернулся, посмотрел вслед: сутулая фигура, неуверенная походка... Голос, голос не изменился! Это точно он, профессор.
Матвей хотел было броситься вслед, догнать, расспросить...
Одумался. Может, и не Штерн. Но даже если он — сейчас любое знакомство может стать опасным. Надо сначала выяснить, чем он дышит, навести справки.
И, самое главное, Матвей не мог представить, как, какими словами говорить. Что объяснять, что спрашивать.
Он стоял на пронизывающем ветру в выморочном свете петроградской ночи, а видел себя на берегу озера в предрассветный час, и снова не представлял, что его ждёт, и сможет ли он хоть куда-то дойти.