Пока не ветрена земля (книга 2, часть 4)
Согласие ректора на организацию одной — экспериментальной — студенческой этнографической группы было получено. Штерн отобрал пятерых — самых, по его мнению, толковых и активных студентов, двоих со своего курса и ещё трёх — с исторического факультета, где он вёл семинары по этнологии и социальной антропологии. Старшим решил поставить Тойво Вартанена. Юноша был профессору симпатичен: внимательный, любознательный, исполнительный. Штерн, никогда особо не интересовавшийся своими учениками, невольно начал выделять Тойво уже с первых занятий — чем-то молодой человек напоминал ему бывшего секретаря. Профессор даже подумывал, не пригласить ли его исполнять секретарские обязанности. Немного, конечно, настораживало сходство с Матвеем — не только в поведении, но и отчасти внешнее. Вот разве что глаза были другие — слегка раскосые, как у многих метисов в Финляндии, какие-то болотно-зеленоватые, непонятные.
Штерн пытался расспросить Тойво о его родословной, но оказалось, тот мало что знает: с 12 лет он рос с бабушкой, о родителях почти ничего не помнит, только имена — и они финские. А бабушка почему-то не рассказывает.
Профессор припомнил, что и Матвей, кажется, был сиротой. Он мог уже думать о своём секретаре без раздражения: ну, хотел мальчик прославиться — и спасителем профессора стать, и к открытию, если бы таковое случилось, приобщиться. Не вышло, пропал где-то, ясное дело. Не пропал бы — обязательно бы проявился и своего патрона бывшего нашёл бы. Что же теперь...
От окончательного решения заполучить перспективного нового секретаря Штерна отчасти удерживало ещё и увлечение молодого человека политикой. Впрочем, это можно списать на свойственный молодёжи экстремизм. Пройдёт.
Тойво Вартанен тоже выделял Артемия Викторовича Штерна из всех преподавателей — не столько за обширные знания, да ещё и в той области, которая интересовала самого Тойво, сколько за ощутимое расположение и внимание. Немного тепла во взгляде, терпеливое объяснение неясных вопросов, интерес к личности, как показалось молодому человеку — ему этого очень не хватало.
С симпозиума Тойво вернулся воодушевлённый, полный каких-то планов и идей. Неплохо умея стенографировать, он записывал много и подробно. В результате принёс Штерну расшифровку стенограмм заседаний, которая оказалась даже более полной, чем присланные оргкомитетом доклады — Тойво записал и основные дискуссии. Он рассказывал обо всём, что видел и слышал, засыпал Штерна вопросами — и профессор понял, что не ошибся в выборе старшего группы: неподдельная увлечённость и интерес его любимого ученика к предстоящей работе давали прочную надежду на успех.
Штерн регулярно отправлял Барченко отчёты, вот и после знакомства с материалами симпозиума написал о своих выводах, о замеченных им новых тенденциях научной мысли, о создании этногруппы и предстоящих изысканиях.
Полученный ответ озадачил: Александр Васильевич в не очень ясных выражениях советовал соблюдать осторожность, не торопиться с новыми статьями, не вести пространную переписку. И вообще, писал он, лучше бы Штерну вернуться, использовав первую возможность сделать это без лишних объяснений. В письме была приписка Бокия с рекомендацией поменьше общаться с германскими коллегами.
Вернуться? Сейчас, когда он уже видит перспективу? Зачем? Несомненно, в Советской России что-то происходит, что-то мутное и тревожное. Тогда и вовсе ни к чему возвращаться. Конечно, в Финляндии тоже не очень спокойно, но здесь он ни в чём таком не замешан — просто преподаватель Университета, которого уважают и коллеги, и студенты. Нет, вы уж как хотите, а торопиться он не будет. Тем более — и он это чувствовал — удача ему сопутствует, и, возможно, очень скоро о профессоре Штерне заговорят.
Дом крепкий, большой, просторный... Как, должно быть, одиноко им было здесь вдвоём. А сейчас она почти всё время одна — Тойво целыми днями на занятиях, две недели вообще был в отъезде.
Матвей сидел в кресле у письменного стола. Под ногами, чтобы не стыли, медвежья шкура. Надо же — ирония судьбы — всё почти в точности повторяло кабинет Штерна. Даже жутковато.
Нойда устроилась с ногами на кушетке напротив. Сухая, тонкая, прямая, как лезвие рапиры, очень бледная... старуха? — нет, но... существо из другой жизни, другого мира. Матвей не узнал бы её, если бы не глаза.
— Ты можешь пожить здесь, Матти. Но лучше уезжай обратно, к своим.
— Снова прогоняешь? Нет у меня своих, никого. Только вы.
— Мы чужие, ты ведь понял уже.
— Но Тойво — мой сын!
— Тойво никогда не признает тебя, и я не смогу его заставить.
— А ты?
— Я скоро уйду...
— И Тойво останется совсем один? Так, может...
— У Тойво — свой народ и своя судьба. Твоё племя он не примет, вы убийцы его матери.
— Но я-то при чём?!
— Ты в его глазах — предатель. Я пыталась объяснить ему, что так было надо. Он сказал, что мужчина, отец, никогда бы не стал слушаться женщину, хотя бы и нойду, и не бросил бы своего сына и жену. Не знаю, может, это Эркке так его научил, а может, это было в него вложено с рождения. Но он не простит тебя.
— И всё-таки он привёл меня сюда...
— Я просила.
Матвей молчал. У него не было больше аргументов. Последний — пестерь с рукописью — он отдал Тойво в качестве доказательства своей причастности к его семье, просил показать той, кого сын называл «мумми» — чтобы она подтвердила...
Разговор с Тойво он откладывал до возвращения с симпозиума: сначала сомневался, точно ли это его сын, потом всё опасался чего-то. Не напрасно опасался. Тойво категорически не желал признавать в Матвее отца. «Мой отец — Эркке, он погиб на войне», — и всё тут.
На вопрос о матери вообще отвечать не хотел, но когда Матвей назвал имя Сату, закусив губу, процедил: «Маму убили», — больше ничего рассказывать не стал. Только добавил, что живёт с бабушкой. Не с Айну — Айну давно умерла.
Спасибо, внял настойчивым просьбам Матвея взять рукопись и показать бабушке.
И вот он здесь — в доме, где живёт нойда, ставшая мумми его сыну, вырастившая его. Когда-то лишившая Тойво отца, а теперь — отбирающая у этого отца только что обретённого сына. Плакать? Умолять, объяснять, что тогда незачем жить?
— Ты можешь оставаться здесь... сколько сможешь. Но лучше бы тебе уехать. Война будет большая, не пощадит никого.
— Да ты меня этой войной уже пугала — и что? Вот он я, живёхонек, только не знаю, для чего, — Матвей вскочил, шагнул к нойде, протянул руки, словно хотел хорошенько встряхнуть её, но вдруг бухнулся на колени перед кушеткой, обхватил всю её, звеняще-тонкую, почти бесплотную...
Она приглаживала волнистые, когда-то тёмные, как у Тойво, а сейчас вскипающие седыми бурунами волосы:
— Моя вина. Не увидела, не уберегла... Сату любила тебя. Она и в город перебраться согласилась не ради сына — тебя найти надеялась. Я не смогла... Только мальчика спрятать удалось. А меня не тронули — я другого племени. Или убоялись, может. И с тобой — моя вина. Думала, слабый ты, помехой станешь...
— Да, слабый, такой и есть. Нигде ничего не смог, не сумел!
— У тебя очень хороший сын. Ты можешь гордиться. Даже если он не принимает тебя как отца — ты-то знаешь! Поживи здесь пока. Я не могу видеть тебя, я вообще почти ничего не вижу. Но поживи. Боги решают...
Отданная Матвеем рукопись озадачила Тойво. Мумми сказала, что это ценная вещь, но его заинтересовало больше другое — заметки Матвея, вложенные между страниц. Отец... Да, отец — Тойво прекрасно понимал, но это ничего не меняло — предатель!.. Отец заметил несовпадение текста позднее изданной Библии и текста, так сказать, первоисточника — первого перевода на финский. Переводчик словно бы сделал вольные вставки, но вставки эти даже Тойво, не очень хорошо понимавшему суть вопроса, казались интересными и странными.
«И скажи сынам Израилевым и возьми у них по жезлу от колена, от всех начальников их по коленам, двенадцать жезлов, и каждого имя напиши на жезле его.
И дай каждому начальнику по части скрижалей взамен жезла его, и накажи хранить, доколе не приступлю Я и не повелю предъявить часть оную.
И положи жезлы их в скинии, пред ковчегом откровения, где являюсь Я вам. — Этот привнесённый фрагмент никак не мог быть придуман, только дополнен переводчиком из неизвестного источника», — писал отец.
И подобных заметок с выделенными вставками было множество. Кое-где рассуждения были более пространны, приводились тексты каких-то сказаний...
В общем, отмахнуться от неожиданного и очевидно значимого подарка было бы глупо. Если уж отец ничем не был полезен ему, то хотя бы вот эта рукопись... К тому же, он сам сказал, что рукопись ему отдала мумми. Зачем? Да кто их поймёт. Якобы, он что-то искал, и она ему отдала, чтобы не возвращался с пустыми руками. Это их дела.
Но так или иначе — он, Тойво, имеет на эту рукопись полное право.
Впрочем, Матвей и не претендовал. Честно говоря, он уже вообще ни на что не претендовал. Он словно впал в спячку, воспользовавшись предложением нойды немного пожить с ними. Понимал, что вызывает у Тойво раздражение, и сидел в отведённом ему кабинете безвылазно, позволяя себе смотреть на сына в окно, когда тот проходил по двору. Нойда приносила ему еду, но он почти не ел, только иногда пил воду или заваренный ею чай с какими-то травами. Однажды попросил: «То зелье, помнишь — дала бы ты мне...». Она только покачала головой: «Нет, нет у меня этих трав. Да и не помню...».
Штерн аккуратно вынул из берестяного короба рукопись. Вот это удача! Мальчишка притащил ему артефакт, о котором он мечтал всю жизнь!
— Артемий Викторович, там внутри листы — это предыдущий владелец заметки делал, по-моему, интересные.
Тойво видел, как загорелись глаза профессора и задрожали руки — значит, и правда что-то ценное.
— Да-да, я посмотрю, спасибо, мой мальчик...
«Он что, решил, что это подарок? Нет, мне и самому пригодится, пусть посмотрит, расскажет, в чём самая ценность — и заберу».
Штерн бережно листал ветхие чуть обгоревшие страницы. Несомненно, это переведенная Агриколой часть Ветхого завета, которую по какой-то причине не напечатали. Может, он сам не отдал — дорабатывал. В своё время много об этом говорили, писали, искали... Потом Штерн занялся другим, судьбой рукописи уже не интересовался. Но где студент её нашёл?
— Ты знаешь, что это за вещь?
— Да, конечно. Мне бабушка рассказывала.
— Так это ты от бабушки получил?
— Ну да... в наследство, — не грех и приврать немного, хотя это же почти правда — через «посредника», но от неё.
Штерн перелистнул ещё пару страниц:
— Позволь, я оставлю её у себя на день-два? Потом, наверное, смогу подробнее рассказать тебе, в чём её научная ценность и что именно важно в этих заметках, — он взял в руку листок.
Почерк Матвея, такие характерные завитушки... Профессор посмеивался над ними, а Матвей говорил, что когда-то учился каллиграфии и теперь вот не может избавиться...
Но как?
Матвей до темноты ждал Тойво из университета: единственная радость — увидеть его сквозь оконное стекло. Уже ночь, а сына всё нет...
Измученный, он уснул одетым на кушетке. Нойда накрыла его ветхой шалью, с которой Матвей не хотел расставаться.
«Спи, и пусть не дрогнет тишина...», — она помнила эту колыбельную, даже пела её уже большому Тойво, когда Сату не стало — чтобы не забывал.
Сейчас петь не смогла, только шептала: «Спи, пока не ветрена земля...»