Пока не ветрена земля (книга вторая, ч.2)
Книга вторая, ч.1 — https://alterlit.ru/post/70296/
Доклад об экспедиции в северную часть Финляндии был пространный, но, как показалось Матвею, несколько «художественный». Его удивило множество рассуждений, несвойственных академической науке: о каких-то сверхспособностях местного населения, о «мерячении», о колдовских обрядах.
Находка участка великой Римской дороги и вовсе ставила в тупик: какая Римская дорога, откуда она там? К тому же, никаких документальных подтверждений этой якобы находки в докладе не обнаружилось.
Доклад поступил в библиотеку Академии наук третьего дня, и Матвей, всегда следивший за новинками, обратил на него внимание. Но не только из научного интереса. Упоминание о Финляндии отозвалось в нём шумом леса и плеском озера, запахом напитка, который варила ему Сату — он не смог удержаться, выписал доклад на дом для изучения.
Читал внимательно, пытаясь разглядеть между строк места, которые никак не хотели уходить из памяти, потом ловил себя на том, что потерял нить и не может вспомнить прочитанное. И во всё время чтения испытывал странное ощущение, что доклад составили не учёные мужи, а какие-то мистики, оккультисты, весьма от науки далёкие.
Экспедицию возглавлял некто Барченко. Матвей слышал эту фамилию, но не мог припомнить, где и в связи с чем. Все разделы подписаны специалистами в соответствующей области, с которыми он не был знаком даже понаслышке.
Только добравшись до раздела «Антропология», Матвей наткнулся на известного ему автора — и это его потрясло.
Профессор А. В. Штерн — Артемий Викторович — инициалы совпадали, похоже, он.
То, о чём писал Штерн, вызвало у Матвея оторопь: вскрытие захоронений, измерение черепов, выводы о родстве саамов с иудеями, о каких-то мутациях при скрещивании — скрещивании! — их с финнами, со славянами, с представителями чёрной расы...
Это не тот Штерн! Он, конечно, немного циничен, как и все учёные, но он не мог — вот так!
Матвей представил, как профессор, привычно сутулясь, измеряет мерной лентой — или чем он там мерил, штангенциркулем? — головку Тойво, сравнивает со своими записями и заявляет: это метис, продукт скрещивания...
Надо что-то делать, как-то протестовать, опровергать — но как, кому жаловаться, на что и на кого? Если доклад передали в Академию, значит, он утверждён, на самом верху его пропустили, то есть всё соответствует марксистской линии. А вот он, Матвей, этой линии не соответствует, как и вся Академия Наук. У них здесь вообще контрреволюционное гнездо, по выражению некоторых руководителей. Спасибо ещё, сам Ленин вступился, признав их попутчиками — но не соратниками.
Матвей был далёк от политических веяний, однако хорошо помнил, какое бурление в академических кругах вызвало заявление Луначарского о том, что на каждого академика — не марксиста должно приходиться не меньше трёх марксистов, и о том, что «мы об этом позаботимся». Очевидно, при формировании состава экспедиции уже позаботились. А если принять во внимание, что подобное дело было организовано и проведено без участия Академии Наук, и никого здесь даже не проинформировали — воистину, это была «марксистская» экспедиция.
И всё равно, оставить всё как есть он не мог. Надо просто действовать разумно, строго в рамках науки и своих возможностей, подкреплённых возможностями Академии.
Но после осторожных расспросов Матвей понял: ничего не получится. К Штерну подобраться очень сложно, а скорее всего, и вообще невозможно. Как выяснилось, Барченко — его непосредственный руководитель, и у этого руководителя слишком высокие покровители. Полушёпотом говорили, что Барченко — в учёной среде никому доселе неизвестный — создал какое-то загадочное то ли братство, то ли масонскую ложу, и в братстве этом состоят очень серьёзные люди, и даже — об этом сообщалось под строжайшим секретом — сам Глеб Бокий. Одно имя заведующего Спецотделом ОГПУ повергало многих в трепет. Нечего было даже думать о том, чтобы предъявлять какие-то претензии людям, связанным с этим обществом.
При мысли же о личной встрече со Штерном Матвея передёргивало: перед глазами вставал Тойво — и Штерн со своими инструментами.
Матвей ещё несколько раз перечитывал доклад. Его внимание всё больше занимала одна деталь: связь иудеев и лопарей. При всей абсурдности, это заявление бывшего патрона нашло некоторое подтверждение в отчёте этнографов экспедиции. Они утверждали, что в устных преданиях саамских общин есть упоминание о золотом тельце и о верховном боге, который сделает их народ властелином над всеми народами. Никаких письменных источников найдено не было, но параллель между Ветхим заветом, Торой и этими вот легендами прослеживалась.
Он заинтересовался, начал искать научные труды, которые могли бы подтвердить или опровергнуть содержащиеся в докладе сведения. Ведь не просто так Штерну пришла мысль о сопоставлении?
В библиотеке Академии нашлась книга этнографа Николая Харузина «Русские лопари». Учёный ссылался на изыскания 16-17 веков, утверждавшие родство лопарей и евреев. Согласно распространённой тогда гипотезе, израильтяне, гонимые вавилонскими и ассирийскими властителями, вынужденно отступали к северным границам Европы. Некоторые из них в результате этого бегства осели на побережье Северного Ледовитого океана. В подтверждение гипотезы приводилось и сходство антропометрических черт, и культурные традиции, обычаи, украшения, совпадение особенностей быта, похожие песни, одинаковые культовые обряды.
Так, значит, Штерн выстраивал исследование не на пустом месте? Но почему, зачем так... безнравственно, с таким пренебрежением к народу? И ещё это мерзкое слово «скрещивание» в применении к человеку... И ведь даже к соплеменникам, к людям одной с ним расы — славянам, финнам. Это вызывало возмущение и одновременно повергало в недоумение. Но не с кем, совсем не с кем было поговорить.
Одиночество Матвея порой становилось нестерпимым, он снова доставал рукопись, сидел над ней часами, вдыхал запах, вспоминал свою единственную — покинутую — семью, тосковал.
Может, попытаться начать поиски... но есть ли хоть один шанс? Неизвестные никому люди в глухих лесах... Неизвестные? Нойда — дочь ректора университета в Хельсинки, если он правильно понял!
Матвей написал письмо своему коллеге, который приютил его тогда, почти десять лет назад. Ещё раз поблагодарил за помощь, поинтересовался научной жизнью в университете и между делом расспросил о ректоре — мол, сентиментальные воспоминания. Запамятовал, как его зовут, хотелось бы засвидетельствовать... а также жене и дочери. И прочая, и прочая...
Когда вскрывал конверт с ответом, руки дрожали.
Пробежал подробное описание научных изысканий, конференций... Вот: ректор — Тойво Вартанен, убит в 1910 году террористами во время визита генерал-губернатора в Университет... О родных ректора в письме ничего не сообщалось.
Тойво... Вот почему... Так он же сам хотел! А нойда, значит, тоже...
Но ничего, что могло бы помочь в поисках.
Иногда он думал: ну как, как это возможно? Он, образованный, в чём-то даже аристократ, по крайней мере — светский человек... Матвей с улыбкой вспомнил тётушку, твёрдо уверенную в аристократизме своей семьи... как он мог влюбиться в эту полудикую женщину — даже, скорее, девочку? С ней же поговорить не о чем! И понимал: с ней незачем было разговаривать. Надо было сидеть рядом, обнимать за трепетные плечи, смотреть, как она кормит их сына и слушать её трогательно-старательное пение — колыбельную, которой он сам её научил.
Только ты не спишь, не спишь один...
Он и не спал. Ходил как медведь-шатун из угла в угол, думал о бессмысленности всего, что он делает...
Но натура брала верх, Матвей отметал уныние, снова обращался к рукописи, углублялся в чтение, в который раз сравнивая прочитанное с Ветхим заветом, и пытался понять, откуда в старинном тексте-переводе появились отрывки, которых не было в тексте-первоисточнике. Или первоисточник — другой? Или Агрикола записал то, что услышал от лопарей, с которыми жил бок о бок? Но зачем?
«И тогда боги рассердились на нас, и жить стало трудно. Люди начали уходить, мужчин почти не осталось. Мы потеряли надежду. А потом появился ты...», — нойда улыбнулась и погладила Тойво по вьющимся тёмным волосам.
— Муммо, а почему боги рассердились?
— Потому что мы приняли другого бога, чужого.
— Но богов же и так много, разве им мешал ещё один?
— Наши боги позволяли любить всех, а тот, чужой, хотел, чтобы мы любили только его. Он требовал, чтобы мы прогнали своих богов.
— И вы прогнали?
— Нет, люди не могут прогнать богов. Но мы стали о них забывать — это почти всё равно, что прогнать. Мы перестали с ними разговаривать, приносить им дары, спрашивать совета — они обиделись и рассердились.
— А когда появился я, тогда они вас простили?
— Наверное. Может, не совсем простили, но дали надежду.
— Муммо, а где же теперь тот бог, чужой?
— Там, где его любят и где ему одному верят.
— Но у нас его нет?
— У нас — нет...
Сату тихо подошла и встала за их спинами, прислушиваясь к разговору. Тойво заметил мать, подбежал к ней, прижался, сияя зелёными глазами:
— Иса, муммо говорит, меня дали вам боги!
— Конечно, сынок, так и было: мы очень просили богов, и они дали нам надежду — тебя.
— Значит, я сын богов?
Сату беспомощно взглянула на нойду. Та вздохнула:
— Мальчику надо учиться.
— Разве ты не учишь его?
— Я не могу научить всему, что ему нужно.
— Эркке тоже его учит.
— Эркке учит охоте и рыбалке. Но Тойво не будет жить здесь, он не станет охотником.
— Почему? Где он будет жить?
— В городе. Нам надо идти туда.
— Но ты же говорила, что там опасно!
— Да. Здесь тоже уже опасно. Надо в город.
Сату попыталась представить город: много людей, деревьев и озёр нет, и где жить? Нойда рассказывала, там жилища из камня. Холодно, должно быть.
— Где мы там будем жить?
— Есть люди, которые помнят моего отца. Они помогут.
Что за люди, и как они могут помочь? Чем кормиться, как жить среди людей и камней, не слыша голос леса? Айну ни за что бы не согласилась. Но Айну нет, остался только Эркке...
— Эркке не захочет...
— Эркке скоро уйдёт от нас.
— Его призовут боги?
— Он воин. Будет война — он уйдёт, не сможет остаться.
— Война? Ты всё время говоришь о войне. И тогда, с Матти... Но ты сказала, что война там, в его мире. Она разве ещё не закончилась? И придёт сюда?
— Война никогда не кончается. Когда боги устают воевать друг с другом, они отправляют войну к людям. И она ходит повсюду: в одном месте утихнет — в другом вспыхнет.
Нойда поднялась, ещё раз погладила притихшего Тойво по голове и направилась в лес.
Вечером, сидя у догорающего очага, Сату вдруг запела колыбельную, которой научил её Матти. Она не вспоминала её с тех пор, как перестала кормить Тойво грудью.
Ночь роняет звёзды на пески,
Поднятые сохнут якоря...
Она пела, а глаза наполнялись водой лесного озера, и капли сбегали по щекам.
Нойда обняла её, прижала к себе:
— Он не забыл тебя. Просто не знает, как найти.
— Ты не можешь помочь?
— Нет, девочка. Но Матти обязательно найдёт вас. Или Тойво вырастет — и найдёт его.
— А...
— А ты будешь рядом.
«Тойво вырастет... Это когда же будет? Сколько ещё ждать?», — Сату горестно вздохнула. «Но если мы уйдём в город — как Матти нас найдёт? Или... может, он живёт в том городе, и мы там встретимся? Он, наверно, меня не узнает, а я его... я его точно узнаю, Тойво так на него похож...»
Спи, пока не гаснут маяки,
Спи, пока не ветрена земля...
* Иллюстрация:
Обводной канал. В 1923 году во время строительных работ здесь выкопали глубокую траншею и непонятную конструкцию. Она представляла собой покрытые неизвестными древними символами плиты, выложенные в форме круга. Под одной из плит обнаружились человеческие останки, вероятно, скандинавского происхождения. По мнению исследователей, в этом месте в XI-XII вв. проводились ритуальные обряды с жертвоприношениями.