ПОХОЖДЕНИЯ ЛАБОРАНТА ИВАНОВА. Рассказ первый. Часть четвёртая, финальная. Все бесы в воду — и пузыри вверх

часть 1: https://alterlit.ru/post/84103/ 

часть 2: https://alterlit.ru/post/84135/ 

часть 3: https://alterlit.ru/post/84189/ 

След Иванова петлял и выписывал по двору все виды кривых линий, которые я проходил в институте. Пришлось вспоминать книги по псовой охоте и идти верхним чутьём, и оно меня подвело.

Подвело к основанию средней палочки буквы «Ш», нарисованной когда-то рукой самого Сталина. Знал бы Иосиф Виссарионович, как будет использоваться ниша между стеной библиотеки и стеной спортивного зала, — тысячу раз подумал, устраивать тут институт или нет...

Вот и сейчас мне сразу бросился в глаза смятый тетрадный лист, судя по белизне некоторой части бумаги, оставленный недавно. Пришлось вооружиться палкой и дистанционно исследовать возможную улику. Рисунок эпюры внутренних изгибающих моментов балки на листе подтверждал, что осквернил низ стены альма-матер именно Иванов, организм которого имел непреодолимое свойство к опорожнению после принятия алкоголя.

Дальше след вёл в сторону Новослободской, и мне не составило труда по кровавым отпечаткам найти место, где этот хорёк перелез через сетчатый забор, ограждающий территорию института. Смысла идти дальше не было. Если Иванов и окочурился где-то в огромном городе, то тень на кафедру падала весьма относительная, а моя совесть и вовсе вернула себе белое лебяжье оперение. У меня был ключ от калитки, но к институту уже шли первые птичницы-отличницы, а я был в роскошном немецком спортивном костюме «Puma». Как тут не блеснуть молодецкой удалью?

Однако, ловкость моя осталась без внимания, и я подошёл к квасной палатке на углу улицы и переулка. Раз дверь открыта, значит уже восемь часов на носу, по тёте Мане можно было сверять часы. Сухонькая говорливая тётка всю жизнь работала в торговле и имела за плечами три судимости за успехи в ударной реализации алкогольной продукции. Впрямую на водку, вино и пиво её по этой причине не ставили, но Манька работала в гастрономе уборщицей утром и вечером, так было можно. Завлаб Борисенко, взявший в своё время технологическое шефство над ларёчницей, приобщил и меня к техподдержке, что было весьма кстати, так как кроме кваса и газировки в палатке продавались сигареты, а уж из-под прилавка можно было приобрести всё, от индийских презервативов до автозапчастей. Поговаривали, что Манька являлась обладателем несметных сокровищ и я этому верил, — за свою двадцатилетнюю дочку она давала квартиру, машину и каменный дом у моря. Будь у дочки задница меньше, чем ларёк, можно было бы и подумать, но матримониальные планы в тот момент я не преследовал.

Увидев меня, Маня выбралась из своего рога изобилия и обратилась ко мне:

— Гулеванили вчера на кафедре?

— Говорят, что да, но это без меня, я на соревнования ездил, а ты откуда знаешь?

— Мне кто-то из ваших за палаткой нагадил, тетрадкой подтёрся и бросил на месте преступления. Я обложку оторвала, хотела к Борисенке сходить, пожаловаться, сам посмотри. — квасница протянула мне картонную коробку, в которой отдельно лежали грязные листы с эпюрами и обложка тетрадки с подписью: РГЗ № 4, сопромат. Ванштейн Анна. группа Л — 3 — 16.

— Верно говоришь, житья нет от этих Бронштейнов — Ванштейнов!

— Ты с больной головы на здоровую не перекладывай, кого-то из ваших в полночь свинтили на остановке, на той стороне Новослободки. Там же аптека дежурная круглосуточная. Сначала мусора подкатили, потом Скорая. Так и уехали всей свадьбой в Склиф. Мне Люська утром рассказала, она через стекло дверное из аптеки смотрела.

— И как же она определила, что это наш, и что в Склифосовского повезли? Травмпункт-то ближе.

— Ты из деревни что ли? Аптека напротив, над нами фонари, как прожекторы, здесь же поворот, знаки, а на люськиной стороне один кукиш дежурный торчит и еле светит. Дом минздравовский, у народа лекарств больше, чем в аптеке. Скучно ей, вот и сидит за стеклом, как рыба в аквариуме, смотрит кто прошёл, кого привёл. В травмпукт они бы направо свернули, а поехали налево, через Палиху, — значит в Склиф, там и стационар есть. Кваску свежего попьёшь, или пивка?

Пивка было бы хорошо для успокоения нервов, но обвинения с меня ещё не были сняты, я опять перемахнул забор и поспешил в родное кафедральное гнездо через институтский двор, мимо уже давно пустовавшего келейного дома.

***

— Я его узнал. По голосу, по фигуре и по лицу, хотя лицо видел мельком, но рожа приметная.

— И что он делал? — лейтенант внимательно посмотрел на меня.

— Дверь часовни открыл снаружи и зашёл, спросил ещё: «Кто тут?» Мы подумали, что это призрак Лёньки Иванова и облили его святой водой. Он закричал страшно и убежал. Потом мы минут десять сидели в часовне, думали что делать дальше. Тут вы нас и задержали.

— Мальчик, ты что-то путаешь! — взвился подозреваемый Доридзе, — ходил я до часовни, и что в этом такого?

— Про статью 229 слышал? Надругательство над могилой. Под часовней похоронена инокиня Акилина Смирнова, она же Рафаила в тайном монашестве. Двушечка тебе корячится, Доридзе, а там и проникновение на охраняемый объект накинут, и за хулиганство в быту, и за фиктивный брак.

— Эээ! Я не надругивался, я просто покакал! Какая такая акилина-макилина?

-Заберите его, товарищи милиционеры! — на крыльцо повылезали агрессивно настроенные жильцы келий. — у нас если засор, на вёдрах сидим, потом рано утром в институт выливать ходим, а этот чёрт в часовню гадить наладился! За сто первый километр его выселить, а не квартиру давать!

— Собирайтесь, гражданин Доридзе, переночуете в КПЗ, утром следователь начнёт разбираться с вашими художествами. — лейтенанту порядком надоел самодеятельный цирк.

— Граждане милиционеры! Не заходил я в часовню, мамой клянусь! Там же замок пудовый, а ключей у меня отродясь не было! — вопил Доридзе, подгоняемый в спину уныло зевающим лейтенантом.

— Бобик оставь с ключами, я пацанов развезу. — крикнул в спину коллеге старший сержант. — расходимся по норам, граждане, завтра утром... сегодня утром, то есть, следователь придёт. Пацаны, в машину бегом марш!

— Погоди, я сама тебя провожу и бабушке твоей расскажу, что с вами вместе на затмение смотрела, а потом руку тебе забинтовала. Тогда она волноваться не будет. — Лариска прихватила меня за здоровую руку.

— Вы день с ночью не перепутали? Что тут за сыр-бор развели, поспать не даёте перед сменой? — на крыльцо вышел папа Ларисы, высокий худощавый мужчина. — ты куда намылилась, дочь моя? ЗАГС ещё не работает, да и жениху третий сон уже пора смотреть.

— Пап, я Андрея должна его бабушке с рук на руки сдать, я быстро!

— Ладно, веди своего срука, но чтобы одна нога здесь, и другая неподалёку, а я чай поставлю пока.

Лариска сняла с шеи ключ и открыла калитку забора. Только мы вышли на угол переулка и отправились к переходу, как за спиной раздалось необычайно громкое карканье, в которое как будто вплетались слоги человеческой речи. Обернувшись, мы увидели на кресте часовни тёмную фигуру, то ли человека, то ли большой обезьяны. Между нами уже были уличные фонари, через их свет деталей было не разглядеть, но большие красные глаза я рассмотрел отчётливо. Ещё мгновенье, и с креста взлетела крупная птица, с криком улетевшая в темноту парка.

— Что-то мне уже ерунда всякая мерещится. — я постарался сказать это спокойным голосом, но вышло не очень убедительно.

— Нет, не мерещится. — у Ларисы голос как раз и не дрогнул, как если бы она увидела на часовне обычную кошку.

— Как же ты одна обратно пойдёшь, он же в любой момент вернуться может?

— Не переживай на этот счёт, он меня не тронет.

— Это почему же?

— Если у тебя завтра с библиотечными книгами выгорит, приходи с ними ко мне. Отец завтра маму в больницу на операцию повезёт, там и останется до утра субботы, а то и до понедельника, всё зависит от маминого состояния. Нам с тобой надо поговорить, нужна твоя помощь. Можешь остаться на ночь, я тебя у бабушки отпрошу сейчас, а завтра вместе из школы пойдём, договорились?

***

Где ты шляешься, амнистированный? — у танкового входа курил свой служебный Беломор вреднющий завлаб Борисенко. Впрочем, у меня с ним были вполне дружеские отношения. Хохол, предки которого обосновались в Москве больше века назад, сам протащил мою кандидатуру на кафедру, несмотря на мою далеко небезгрешную репутацию, и вроде не жалел об этом.

— Я не осужденный, чтобы меня амнистировали. По следам во дворе ходил, с Манькой разговаривал. Ночью живого Иванова с той стороны Новослободской свинтили и в Склиф на Скорой отвезли. Там и искать надо. Давай деньги на такси из чёрной кассы, я скатаюсь и отзвонюсь. Надену халат белый и фонендоскоп на шею, — куда хочешь там пролезу. А то у вояк возьми мундир офицерский и повязку дежурного. Я тебе фуражку милицейскую подгоню, я её в буру у участкового выиграл, кто там в больнице разбираться будет? Скажешь, что лаборант Иванов гусеницу танковую скоммуниздил, а ты — военный прокурор, с тобой психиатр, типа Иванова на экспертизу забираем. На крайняк я у танкистов козлик военный возьму за литр ректификата, я на козле хорошо умею, и гаишники военную машину не тормозят.

— Господи, и с кем мне работать приходится! Хотя план грамотный, жаль что Иванова уже привезли, а то прокатился бы с тобой.

— Кто привёз, когда? Живого?

— Мёртвого, блин. Сейчас на тележку погрузим и повезём хоронить на Миусское.

— Не свисти, на Миуссах домашних животных не хоронят, но я могу в крематории договориться, при одиннадцатой травме, даже ближе получится. Я там подрабатывал ночами, когда ещё на дневном учился, только Иванова нашинковать как-то надо, там печь маленькая, для запчастей человеческих. Пилить или рубить будем?

— Да иди ты в пень! Мать с отчимом его привезли, просят дело не заводить и не увольнять придурка, обещают всё компенсировать.

— Ага, и водку мне вернут, и стёкла, которые я для стендов ночью у строителей попятил во дворе. С водкой понятно, за крысятничество я с него по понятиям спрошу, а стёкла мне нужны для библиотеки, чтобы кафедральным все новинки худлита первыми давали. А скотине этой зачем стёкла? Его к библиотеке на пушечный выстрел не подпускают после того как он в корзинку для бумаг нагадил и страницами из Богомила Райнова подтёрся, сука дристучая.

— Не говори пока ничего про стёкла, это я маху дал. Чёрт этот меня развёл, сказал, что домой для буфета надо нарезать и стекло у него своё есть. Ещё ведь и стеклорез выклянчил алмазный, который батя мой на ящик водки выменял. Мы же в бараках на Фрунзенской набережной жили, там шпана окна била только в путь, чтобы им за спокойствие платили, да ещё футболисты с волейболистами помогали во дворах. Скинулись с соседями, купили ящик стекла, и мы с батей ходили по дворам, за что имели уважение и магарыч. Короче, разжалобил меня Иванов, придётся на ночь остаться, помочь тебе стекло опять своровать, чтобы всё по-честному стало. По рукам?

Иванов сидел, а точнее, — лежал в учебной аудитории под надзором пожилой секретарши Марьюшки. Мария Васильевна, уроженка подмосковной Лобни, завелась в институте ещё во времена ректора Третьякова, в начале пятидесятых годов. Молодую красивую женщину кто-то привёз в Станкин на предмет жизнеустройства. Ректору понравилось, как она заклеивает языком конверты и чешет ему спину, и Иван Петрович взял её второй секретаршей для удовлетворения научных и физиологических потребностей.

За тридцать лет Марьюшка научилась печатать на машинке короткие слова и предложения одним пальцем и выучила расположение почти всех кафедр и деканатов, а также безошибочно вкладывать в вытянутую назад руку шефа телефонную трубку или карандаш. Годы шли, Иван Петрович покинул бренный мир, новый ректор Аршинов любил ходить в баню и не чесался, так что таланты уже не столь юной и красивой секретарши ему не потребовались. Однако, увольнять ценного информатора не стали, ибо лобненская курица стала уже неотъемлемой деталью институтского механизма. На нашей кафедре она обосновалась лет пятнадцать назад, и большинство нынешних доцентов и преподавателей выросло под её неусыпным оком.

Меня шестидесятилетняя клуша возненавидела с первых же дней за то, что я умел бойко печатать на машинке, и за то, что я публично послал её козе в трещину, объяснив, что у меня только один начальник, и это не она нихера ни разу, а завлаб Борисенко. Клуша немедленно разрыдалась крокодиловыми слезами и пообещала устроить мне ад на работе, причём в таких выражениях, каких я не слышал даже в цеху чугунолитейного завода Станколит.

Война, продлившаяся без малого пять лет, началась прямо на следующий день. Мне на кафедру позвонила знакомая девчонка из профкома. — Беги скорее сюда, я сейчас рожу!

Уверенный в своей непричастности к локальному демографическому всплеску, я метнулся на другой конец института и был сполна вознаграждён за стремительность.

" Довожу до вашего сведенья что лаборант А. М. ударил по моим яйцам которые я несла в обеденный перерыв по коридору. Прошу выплатить мне денежную компенсацию за мои яйца и строго наказать лаборанта А. М. по всей строгости закона о трудовом законодательстве."

— Ты зачем Марьюшке по яйцам врезал? Я даже чай на юбку себе пролила, когда читала..

— Мне теперь юбку тебе покупать? Поклёп это, отвечаю. Эта курица свою авоську на выходе из столовой уронила, я ещё помочь собрать хотел.

— Молча?

— Ты слишком хорошего мнения обо мне, я же не святой Андрей Критский, который немым был. Но я без мата прокомментировал, жопа это же не мат, значит можно. А что ты с этой телегой делать будешь?

— Начальству на стол положу, пусть тоже посмеются.

— Дай мне на десять минут, я копию на ВЦ сниму, верну в целости и сохранности.

Копий я снял пяток, одну из них положил в папку для заседания кафедры и уже через день наслаждался эффектом, ибо смех смехом, а сор из избы не выносят и через голову кафедрального руководства не прыгают. В итоге Марьюшку лишили квартальной премии по научно-исследовательской работе, а так как ещё одна копия оказалась на институтской доске объявлений, то состояние ударенных яиц секретарши стало предметом интереса широкой общественности.

Об этой борьбе со стукачеством можно написать целую книгу, но не сейчас.

***

— Договорились. — буркнул я, когда мы с Ларисой остановились посередине перехода через Новослободскую улицу. Перейти её за один зелёный цикл светофора не составляло труда, но мне очень не хотелось расставаться с одноклассницей.

— Ты что такой хмурый, рука болит?

— Почти не болит, спасибо. Я не понял, зачем ты меня про Доридзе врать заставила, ведь это не он был. Тоже большой, но худее намного, и говорил без грузинского акцента, страшным таким голосом. Откуда у Доридзе ключи от часовни и почему он сухой, если Олег над его головой бутылку со святой водой разбил? И следа от креста арматурного нет на спине, у грузина майка растянутая, видно было бы, он на крыльце дома под фонарём стоял. А самое страшное, — ты этого всего не боишься. Демон на кресте сидел, на нас зырил, а тебе хоть бы хны, как будто сама из загробного мира.

— Ты же меня сам святой водой поливал. Как видишь, не рассыпалась и не сгинула.

Доридзе меня зажимает, когда отец на работе, лапает за все места, достаёт свой член и трётся об меня. Я молчу, мама болеет, если папа узнает, то Доридзе не жить, а папа из тюрьмы уже не выйдет. Собиралась завтра тебе рассказать, но ведь ты не уснёшь теперь.

Всё довольно просто, моя прабабушка из Воскресенска и она сводная сестра Акилины Смирновой, над чьей могилой и построена часовня. Фамилия прабабушки Агриппины — Смирнова-Россет. В своё время она тоже перебралась в Москву, но умерла родами совсем молодой. Похоронили её здесь, на кладбище, которое Иванов раскатал бульдозерами сорок лет назад. Так что я под защитой. Жаль только, что уничтожить его не могу, слишком дальней родственницей Рафаиле прихожусь. Есть один вариант, но мне помощь нужна. Ты копать умеешь?

— Умею немного, с дедом на даче в Пахре картошку копали и яму выгребную. Акилину откопать хочешь? Так в часовне пол бетонный, лопатой не подковырнёшь, отбойный молоток нужен, или взрывчатка.

— Как будто я в часовне не была, у меня ключ как раз есть, я его со связки стащила, когда какой-то поддатый дядька из института новый замок вешал и петли под него приваривал. Мне могилу Агриппины раскопать надо, чтобы оберег особый из гроба достать, я место примерно знаю.

— Да тут только институтской земли до ограды с футбольное поле, а ещё парк детский. Всё здесь перепахали в тридцатом году, как ты место узнать могла?

— Я просто помнила, что бабушка рассказывала. В девятом году рядом с могилой Агриппины похоронили знаменитого адвоката Плевако. Сталин уважал Плевако, потому что тот за народ был и этот кусочек земли Иванов не тронул, побоялся. Почти год родственники адвоката решали, где его перезахоронить и остановились на Ваганьковском кладбище. Туда тихо перевезли останки и надгробную плиту, а яму кое-как забросали землёй. Иванов в это время ждал расстрела в тюрьме, ему уже не до монастыря было, институт строился чуть дальше по переулку, и небольшая ямка сохранилась. Про оберег бабушка рассказала маме, а та мне, — вот и весь секрет.

Мама и так здоровья слабого, а как из Рощи сюда перебрались, совсем плоха стала. Мне этот оберег очень нужен, может быть он ей поможет как-то...

— О чём речь, конечно буду копать, завтра же и начнём, я у деда на балконе титановую лопату возьму, ей бриться можно. Я не пробовал, но он так говорит.

— Успеешь ещё в жизни побриться, папа мой говорит, что в этом приятного мало и что времени на это жалко, но мама ворчит, если он не бреется, и целоваться не хочет, у неё кожа нежная. Копать пойдём, когда рука у тебя заживёт. Погоди в дверь звонить, дай я тебя поцелую, ты храбрый и добрый мальчик!

Я уже целовался с девчонками в пионерлагере, но с Ларисой это было совсем иначе, даже не могу описать, насколько это было нежно и в то же время чувственно.

— Ты выйдешь за меня замуж? — мозги мои совсем перекосились, и я замер в ожидании насмешки или издёвки, потому что был ниже на полголовы и младше на два с половиной года своей Дульсинеи.

— Выйду конечно, но только надо подождать четыре года, чтобы мне исполнилось шестнадцать, — тогда будет можно, по справке о беременности. Ты сам-то не передумаешь за это время? Всё, звони давай, я бабушку твою попрошу накапать тебе валерьянки, а то ведь заснуть не сможешь. Не волнуйся, я никуда от тебя не денусь.

Знал бы я тогда, что спустя как раз четыре года буду стоять под дождём над свежей могилой Ларисы Смирновой на Миусском кладбище...

Впрочем, это совсем другая история.

***

Мария Васильевна сидела рядом с лаборантом Ивановым, забинтованным на манер мумии египетского фараона, и ласково гладила ему марлевую голову. Иванов пускал слюни и похрюкивал во сне, как счастливый поросёнок, избежавший попадания на праздничный стол и наевшийся по этому поводу забродивших помоев.

— Вы поосторожнее, гражданка учебный мастер, учёные говорят, что фараонов вместе с челядью хоронят. Будете на том свете папирусы с ошибками писать, и вас отдадут Петсухосу.

— Это на какую кафедру?

— Египтологии. А где все?

— Полы и стены отмывают вместе со Славиковыми родителями.

— А вы что же тут корни в стул пускаете? До полночи ещё далеко ведь.

— Причём здесь полночь? В полночь я дома буду.

— Не будете, с боем курантов вы превратитесь в тыкву. Нет, в страдающую кормовую свёклу, а Иванов будет жить внутри вас проволочным червецом. Ладно, вскармливайте своего любимчика дальше, я пойду мастерскую марафетить за этим козлом.

На кафедре вовсю кипела работа. Под руководством комендантши бабы Юли с вёдрами бегали её заместительница Полина, глубоко беременная не от меня лаборантка Таня, не ко времени припёршийся аспирант Юсов и пожилая пара, мать и отчим Иванова. Никого из руководства, кроме Борисенко, дежурно и беззлобно перебрёхивавшегося с комендантшей, не было на горизонте. Я зашёл в мастерскую, забрался в свой отгороженный от социума уголок, включил электрический чайник, устроился в кресле и закурил. Уборка меня не пугала, паркетный пол мастерской за полвека так пропитался машинным маслом и охлаждающей эмульсией от станков, что в него ничего не впитывалось, а стереть кровь с окна и решёток было плёвым делом. Удручало то, что придётся переться за недостающей водкой в гастроном. Перед майскими там будет огромная очередь, а родная смена продавщиц работала вчера и Манька-квасница уже всё распродала утренним страждущим.

— Чего пригорюнился? У меня для тебя хорошие новости, плесни чайку.

— Иванов коньки отбросил у Марьюшки на руках?

— Не настолько хорошие. Я с отчимом его переговорил, держи двадцатку. Это за стёкла и за водку. Юльке и мне тоже перепало, не смотри, как Ленин на буржуазию, родители деньги привезли от милиции дитятко отмазывать, они тоже не в накладе.

— Спасибо.

— Представляешь, что отчим с пасынком замутили? Они форточки сдвижные наладились мастрячить. У них район новый в Херово- мохерово, многоэтажек понастроили, а дерево у рам сырое, открываются плохо окна и подтёсывать нельзя. когда высохнут, палец в щели засунуть можно будет, да и удобнее так, не надо с подоконников всё переставлять и шторы раздвигать. Шесть рублей форточка с установкой, а там работы на десять минут с перекуром, прикинь? Иванов вокруг стёкол ходил и облизывался, хотел на отчиме заработать, пенку с говна снять.

Целый лист не повезёшь же, вот он мне про стёклышке в буфете наврал и здесь форточки нарезал и сам заодно нарезался в сопли. По слабоумию обычным бумажным шпагатом пачки перевязал. Когда на вытянутых руках стал пачки в окно выносить, бечёвка порвалась, стёкла ему руки располосовали глубоко и об землю разбились вдребезги. Крендель ещё накатил и решил убрать улики, падая и ещё больше порезавшись, даже мордой пару раз в осколки упал. В раковине помыл, до чего достал, и домой свалил, но его менты срисовали и в Склиф отправили на скорой. Врачи им сказали, что он сам кувыркался и повезли в перевязочную. Утром он позвонил родителям, чтобы его отвезли в институт, так как очень хочет продолжить плодотворную работу в нашем коллективе. Уволить мы его не можем, так как он направлен к нм по спецраспределению.

У меня к тебе личная просьба, — не трогай сейчас Иванова, а я тебя после уборки мастерской отпущу на все четыре стороны и ещё отгул один дам, договорились?

Вообще-то, за такие подлянки одного дня мало, но торговаться не буду, только помоги ящик с битым стеклом во двор через окно вытащить, и растворюсь в воздухе.

Жизнь налаживалась...