ПОХОЖДЕНИЯ ЛАБОРАНТА ИВАНОВА. Рассказ первый. Часть вторая. Кровавый след
Как зарезали, насмерть? — я даже поперхнулся халявной газировкой.
— Насмерть, а как же ещё. Вся кафедра в крови, как будто стадо свиней забили. Что вы с ним, девчонку не подели?
— Девчонку? Мои девчонки рядом с ним грядки пропалывать не сядут. На новый год ему даже Танька Махова с кафедры приборов не дала, а Подмахова на мой памяти даже узбекам с Минаевского рынка не отказывала и бомжам, которые там подъедаются. Наш завлаб Борисенко за него червонец из кафедральной кассы взаимопомощи отдал, чтоб его с Танькой на вписку взяли.
Говорил, что Иванову семенная жидкость на мозг давит и он от этого такой дурак, помочь хотел. Ошибся, не на что там давить.
— Странно, на вид нормальный, здоровается. А что у тебя большой палец на правой руке тряпкой замотан? Покажи-ка руки. Другой стороной, где костяшки. Хмм, вроде чистые.
— И не тряпка это, а лента из бинта эластичного, мне вчера мячом опять сустав выбили. Вроде вправил, но без фиксации болит и за всё задевает. Бабушка от своего отрезала, я бы сам купил, но они из продажи пропали вдруг. Все аптеки на районе оббежал, как корова языком.
— Это правда, сама ногами мучаюсь. Допил? Тогда пошли. Вроде всё у тебя складно, но доставить я тебя обязана, у меня своё начальство есть. Я швабру здесь оставлю, ты же не сбежишь, если на тебе греха нет?
— Есть на мне грех, тётя Юля, я Бибиси и Немецкую волну слушаю, поэтому швабру сам понесу, тем более там кровь надо отмывать, сами же сказали.
— Пока следаки свою работу не закончат, ничего трогать нельзя, а радио слушай, раз не глушат, значит можно.
— Значит на кафедре меня менты ждут? А что они вчера или ночью домой за мной не приехали, Или убийство в центре Москвы перед Олимпиадой обычное дело? Странно получается, отделение через дорогу, даже звонить не надо, на крыльце всегда кто-то курит, или машины чинит — моет, достаточно рукой махнуть из наших дверей. У нас с ментами мир — дружба — жвачка, институт отделению спортсменов даёт в оперотряд, дружинников на три вокзала и на улицы, плакаты и стенды делает, фотороботы и методички в своей типографии печатает, милиция станкиновцев тоже привечает, грамотами, ценными подарками, путёвками в санатории МВД. Что-то вы темните, уважаемая Юлия Кондратьевна. Или я дурак, или жопа пишется через два «П», извините за пролетарскую прямоту.
— Не дурак, и жопа пишется как обычно, это я виновата.
— Так это вы Славика оприходовали? Он конечно козёл тот ещё, но это чересчур.
— Не, всё-таки дурак! Сдался мне ваш Иванов, не доглядела я. Вчера выходная была, с утра на рынок сходила, потом уборкой занялась. Погода хорошая, окна можно настежь открыть, я их перемыла начисто, полы тоже отдраила, холодильник разморозила, ведро баранины на шашлык замариновала, утром дочка с зятем и внуком к тестю на генеральскую дачу собрались, гостинчик ему приготовила, он мужик хороший, вдовый, молодые у него с самой свадьбы в хоромах на Соколе живут, там ещё двадцать человек поселить можно, пусть генерал порадуется.
Всё переделала, села покурить на кухне, поставила чайник и думаю: посижу, отдохну полчасика, дождусь дочку с зятем, отдам гостинцы и пойду прогуляться перед сном. Заодно в институт зайду, мне тут пара шагов, как и тебе.
Отдохнула, как же!
Тамарка прибежала, внука мне сунула, — мам, посиди с Ванькой часика три, Серёжа билеты в Ленком на «Люди и птицы» достал, потом всё заберём и про спектакль расскажем. Ванька ужинал, конфет ему не давай, спасибо, побежала, мы уже опаздываем!
Ваньке три и девять, хороший ребёнок, но избалованный, хотя в городе все такие, гусей пасти не надо, в кранах вода холодная и горячая, унитаз со смывом, сосиски на деревьях растут. Поиграли мы с Ванечкой, международное положение обсудили, — Ваня, давай погулять сходим, в институт зайдём, смотри какая погода хорошая!
— Не хочу в писитут, я и так умный! Сейчас по тилимизору тётя Валя будет, а потом дядя Лёня. Ты тилимизор вклюси, креслу подвинь, подушку под попу подложи и ноги мне укрой, мы с дедой всегда так тилимизку смотрим.
Куда деваться, своё не чужое. Усадила барчука, сама на кухню пошла, Полине звонить на вахту.
— Всё нормально вроде, три кафедры ещё ключи не сдали, я ходила проверять. На термехе и на ТММ вечерников с заданиями домучивают, а на сопромат я зайти не смогла, там они изнутри еще на свой электронный замок заперлись. Я через военный вход во двор вышла, прошлась вдоль окон, понагибалась, послушала — понюхала, как ты учила. В аспирантской и в мастерской свет горит, шторы задёрнуты, табаком тянет, музыка негромко играет, но песен не поют и плясок не пляшут. В форточку покричала, чтобы расходились. Свет погасили, музыку выключили, но не откликнулся никто.
— Наверно длинный девчонку привёл лабы отрабатывать и коллоквиум сдавать, он развёлся днями и петрушит всех подряд, чтобы бывшей насолить, та же институтская тоже, на охране труда учебным мастером работает, высокая худая альбиноска, видела её небось. Барагозить не должен, у этого кролика другой интерес. Потом замок отключит, свет погасит, через окно с подругой выберется, через двор на улицу выйдет, институт обойдёт и с центрального хода заявится ключи сдавать. Cкажет, что в кармане унёс случайно, пришлось возвращаться. Ещё в зеркало по примете посмотрится, артист хренов. Извини, что про тебя так говорю, но ведь правду же?
— Почти. Не всех подряд, а с разбором. Сам удивляюсь, институт технический, тяжёлый, а девчонок хорошеньких пруд пруди, мёдом им здесь что ли намазано?
— Так и намазано. Приезжим из села колхозы и совхозы хорошо приплачивают, что бы специалисты обратно с дипломами вернулись, а не балду в городе балдили. Москвички тоже охотно идут, у девчонки с дипломом нашим хорошие шансы удачно выйти замуж. Оклады в отрасли большие, жильё быстро дают, путёвки, заказы продуктовые, детские сады, поликлиники — всё по первому разряду.
Мне другое непонятно, как вы в окна-то сбегате? Замки на створках решёток крепкие, сами они насмерть к стенам прикручены, через прутьями кошка если только пролезет. Как Борисенко три года назад завлабом стал, так никого толком и прижопить не могу. Мне стукачок с вашей кафедры сообщит о пьянке, я все комнаты ваши пробегаю насквозь, в аспирантской стаканы на столе пустые, вином и водкой пахнущие, дым коромыслом. В мастерскую залетаю, никого нет, только Борисенко в токарных очках и респираторе что-то молотком в тисках с грохотом хреначит.
— Здрасти, тёть Юль! Что случившись, вы запыхавшись и лицом вся раскрасневшись?
— Где все ваши алкоголики?
— У нас нет алкоголиков, только тихие бытовые пьяницы. Дома пьют, а на работе ни грамма в рот, ни сантиметра в ухо.
— Не свисти! От самого водярой несёт даже через намордник, в аспирантской стаканы из под бухла и дым столбом.
— Если это всё, то огорчу вас. Дым к нам с курилки военной кафедры затягивает, они как накурят, так вытяжку включают, а она чрез нас проходит, я уже проректору по АХЧ жаловался. Стаканы у нас парткомовские со второго этажа утром одалживали, у них совещание, а ваша уборщица шкаф заперла у них. Если немытые вернули, больше не получат. Я в обед пиво в буфете пил, это не запрещается, завлабы к преподавательскому составу относятся, не запрещено. А вот пахнет по разному потом от пива. От меня водкой например, от Давида Соломоновича из профкома вообще говном изо рта несёт. Что ж теперь пиво не пить? А для кого тогда его выпускают?
С вашим Борисенко говорить, - только нервы себе поднимать. Поплелась к себе, несолоно хлебавши, прохожу вторым этажом примерно там, где мы с тобой сейчас идём, посмотрела в окно, из него ваше крыло как на ладони, стоят человек восемь ваших преподавателей с аспирантами и Борисенко с ними. Без пиджаков, в одних рубашках, сразу видно, что из-за стола вылезли, а не с улицы пришли. Расскажешь, как это у вас так получается?
— Извините, тётя Юля, но это секрет, вы же нам своего барабанщика не сдадите? Расскажите лучше, что после вашего звонка тёте Полине было, и в чём ваша вина заключается? Мы ведь почти пришли уже. Я постараюсь вас выгородить.
— Себя выгораживай, я и так пять лет на пенсии работаю, пора на покой. Сменяю квартиру на домик у моря, огород и сад разобью, буду после сибирских морозов в тепле смертушки дожидаться.
Что было? Дочка с мужем в начале двенадцатого приехали. Пока гостинцы с разговорами забирали, пока Ваньку сонного в машину относили, пока прощались — расставались... Я за день так ухайдакалась, как на работе за неделю не устаю. Поленилась в институт сходить, еле головы до подушки донесла. А в пять утра Поля звонит в истерике вся, еле разговаривает. — прибегай скорее, на сопромате такое...
Полина баба правильная, на ровном месте панику не разведёт, а значит и впрямь беда случилась. Оделась на скорую руку, даже не умылась и через десять минут была на вахте. Накапала Полине валерьянки, мы покурили и пошли на сопромат. Торопиться особенно не торопились, с её слов было понятно, что дело давно уже сделано, она тоже работала санитаркой и уборщицей, только не на фронте, а здесь, в Склифосовского, знает когда кровь течёт, когда схватывается и когда засыхает. Получается, что Иванова около полуночи зарезали. Дверь на кафедру была закрыта, но не заперта на ваш хитрый замок, Полина её ключом со своей связки открыла. Мы до учебной аудитории прошли по коридорчику, заглянули в класс, там чистота и порядок, только с доски неприличное слово не стёрто, но это мелочи.
Открыли дверь лабораторного помещения и я ахнула и выматерилась. У вас же там раковина у окна, ближе к общей комнате, так там лужа крови прямо, дорожка по полу тянется. В аспирантскую я заходить не стала, Полина сказала, что там всё тоже самое и лучше не прибавлять посторонних следов.
— А в мастерской что, труп там?
— Наверное. Она дверь не смогла открыть, хотя ключ в замке. — давай милицию вызывать, у меня сердце болит, не будем больше ничего открывать, на нас и так косяк вешать будут.
— Подожди с милицией, и ныть перестань. Завтра праздник, в переулке формируется колонна, соседи- заводчане с обеда будут свои макеты-транспаранты нам во двор завозить, чтобы с утра не корячиться. Вопрос политический, устным замечанием не отделаемся. Емелину буду звонить, начальнику первого отдела, пусть решает, у него голова большая, как у лошади. И Палпалычу позвоню, проректору по АХЧ, своему непосредственному начальнику, он кручёный — верчёный, без мыла в жопу влезет и чистеньким вылезет, и живёт рядом, и длинный при нём крутится. Жена Палпалыча с мамой длинного в АПН вместе работает. Ты здесь сиди, кафедру охраняй и второй военный вход, а я на вахту звонить пойду, и там начальство дождусь и смену тебе попрошу пораньше придти, что-то ты выглядишь не очень и по лестницам и коридорам до вахты не доползёшь, боюсь. Окочуришься где-нибудь под Доской почёта, и испортишь своим трупом праздничное убранство.
Емелин меня похвалил за предусмотрительность, вернее, не стал ругать. Он и Палпалыч на кафедре тебя ждут, поспорили на литр коньяка, придёшь ли сам. Дверь в мастерскую ломать не стали, решили дождаться завлаба и завкафедрой. Это всё, что я знаю на это время, ступай с Богом. — баба Юля открыла дверь кафедры и подтолкнула меня вперёд.
***
Чтобы читатель не запутался в лабиринтах лестниц и коридоров, коротко расскажу о топологии института.
Территория непосредственно самого монастыря находилась в прямоугольнике, ограниченным Новослободской и Тихвинской улицами, Сущёвским валом и Вадковским переулком, остальные земли, простирающиеся до Сокольников, Окружной железной дороги и метро Новослободская были выкуплены или арендовались монастырём для ведения хозяйственной и торговой деятельности. По сути, можно сказать, что это был город в городе. Такие районы были почти у всех въездных дорог столицы и управлялись в большей степени Русской Православной Церковью, нежели мирскими властями.
Я очень уважаю советскую власть, но твёрдо убеждён, что с церковными погромами большевики конкретно обосрались, культурно выражаясь. Не вы строили, не вам и ломать...
Огромная проплешина вокруг храма долго пустовала, все наркоматы по различным причинам отказывались осваивать осквернённую землю. Терпение вождя лопнуло и он вызвал к себе в Кремль Яна Шпильрейна, декана МВТУ, и Якова Каган-Шабшая, директора
ГЭМИКШ, государственного электромашиностроительного института имени себя. Почтенные иудейские мужи сражались насмерть за развитие своих детищ и заваливали Сталина доносами друг на друга.
Я вчера биль на строительстве типографского комбината газэты Правда. Работы ведутся хорошо. По дороге заехал посмотреть площадку за Скорбященским монастырём, там нэдалеко. Там дэла обстоят очэн плохо. Ми с товаришами посовэщалис и рэшили: тебе, Ян, отойдёт весь МЭИ, ты тепер ректор нового института, иди отсюда, нэ мэшай. В канцэлярию иди за назначениэм, куда же ещё, расстрелять тебя мы всэгда успээм!
* Я Иосифа Виссарионовича живьём не слышал, пишу примерно, как Рабинович напевал Карузо в анекдоте.
— Теперь с твоим техникумом, Яков. — Сталин развернул на столе карту, на которой красным карандашом была нарисована большая буква «Ш»- вот храм и часовня, тут ничего не строим, только поставим лёгкий забор, пусть люди видят, что мы не боремся с Богом и не разрушаем красоту. Вадковский переулок сдвинем на пять метров к югу, фасад института, нижняя длинная часть буквы будет на одной линии с остатками стены монастыря. Вдоль главного фасада и стены будет широкий тротуар, такой же сделаем и с другой стороны переулка. Между домами и институтом посадим деревья, поставим скамейки чтобы студенты могли читать учебники на свежем воздухе. Длина фасада двести пятьдесят, боковых ножек пятьдесят, ширина везде двадцать метров. Посередине палочка покороче, но потолще, там будет библиотека, а над ней столовая. Я примерно нарисовал, проектировщики по нормам расчертят.
История нехорошая с монастырём вышла, поэтому застраиваем под новые поколения. Тут вот школа с футбольным полем будет, тут детский парк, тут студенты, — они не виноваты. Будут расти, учиться, а там и Бог простит. Сталин закурил трубку и подвинул карту Каган-Шабшаю, — здоровски я придумал, скажи?
Завтра изучи район, вечером получишь проект, обсудите там. Послезавтра придёт техника рыть котлован, завезут бытовки, я для тебя новую попросил, думаю, пойдут навстречу. Сейчас октябрь, к августу всё должно быть готово, головой отвечаешь, а то переулок переименуют в Каганшабшаевский. Посмертно, естественно. Иди в канцелярию.
Так вот кафедра сопромата находилась в самом верху правой ножки этой «Ш», с внутренней стороны. Изначально она была на третьем этаже, а лаборатория на первом, сплошь занятом тяжёлыми станками, прессами, пневмомолотами и литейным оборудованием. Для техникума ещё туда — сюда, но для института, где теории внимания уделяется намного больше, никуда не годилось. Грязь растаскивалась по этажам, шум не давал нормально заниматься. Здание постоянно перестраивалось, а тут ещё и Война. Парни на фронт пошли, преподаватели в ополчение, а девчонки с калечными встали за станки. Делали оснастку и приборы для бронетехники. Так и появилась в Станкине военная танковая военная кафедра, которой отдали первый этаж и подвалы правой ножки буквы. Снутри двора вдоль стены шёл широченный навес на монолитных бетонных столбах, под которым стояли запакованные ящики с оборудованием и хранились стройматериалы. Так как теперь во дворе стали маршировать и курочить танки, а заодно и ящики, было принято решение возвести по колоннам стену с окнами, выбрать грунт до перекрытия подвалов, и сделать учебно — лабораторное помещение для нашей кафедры.
Стена получилась на загляденье, а вот пол опустился так низко, что подоконники внутри оказались на высоте груди высокого человека, а низ оконных рам был на уровне асфальта этой части двора.
Завлаб Борисенко не зря учился в ПТУ, работал на заводе и оканчивал Станкин. Ключ от решётки мастерской висел на окне рамы, все знали, что через это окно вытаскивали ящик со стружкой или затаскивали оборудование, но сами не вылезали, — высоко и стремянку между станками не поставишь. Ходили в обход через кафедру, через военный выход.
Исчезновение из запертой мастерской, или внезапное в ней появление объяснялось просто:
между широким гранитным подоконником и экраном батареи заподлицо находилась ступенька выдвижной лесенки. Она вытягивалась и фиксировалась скрытым рычагом. Три секунды, и вы на подоконнике. снимаете ключ, просовываете руку через решётку и открываете замок. Ногой толкаете рычажок лесенки, и она падает обратно в щель. Вылезаете в окно, подтягиваете рамы, закрываете наружную на крючок, невидимый за каркасом решётки, закрываете её и вуаля, катитесь на все четыре стороны. Это рассказывать долго, а вся процедура занимает десять — пятнадцать секунд.
***
— Здравствуйте! — я зашёл в учебную аудиторию, где меня поджидали проректор по АХЧ и начальник первой части. Палпалыч пожал мне руку, а Емелин только чуть заметно кивнул. Вообще-то он мужик нормальный, хоть и строгий, но сейчас был явно расстроен потерей коньяка.
— Рассказывай.
— Ничем помочь не могу, я вчера в пять ушёл, и только пришёл сейчас. У меня железное алиби.
— Ящик водки в аспирантской чей?
— Мой. Я его вчера купил, не успел на вокзал в камеры хранения запихнуть, сегодня собирался в обед. Это пить нельзя, а хранить можно.
— Кто сказал?
— У шефа в кабинете коньяк всегда в шкафу стоит. Чем я хуже с точки зрения конституции?
— Мастерская почему закрыта? У комендантов везде доступ должен быть для уборки.
— у нас там порядок и чистота, как в операционной. Мы сами все полы моем, тётя Юля соврать не даст. А закрываем на секретку, чтобы доценты с аспирантами не шарились. Всё тащат, что не привинчено и не прибито, хуже цыганей, честное слово! Пойдемте, я открою, надо же на труп посмотреть, вы же меня для этого ждёте?
— Пошли, только посередине иди и руками ничего не трогай.
— Я перчатки для работы с образцами с тензодатчиками надену, они на балке пресса у входа в лабораторную лежат, чтобы никто кроме меня не дотянулся.
— Валяй.
Насчёт стада свиней баба Юля погорячилась конечно, женщинам вообще свойственно преувеличивать, но крови было много, причём она распределялась как бы пятнами, или зонами. Особенно много её было у раковины в лаборантской, у секретарских столов в общей комнате и у почему-то сдвинутых вместе двух столов в аспирантской.
— Какой-то неспокойный покойник ваш Иванов! — заметил Палпалыч, пока я нашаривал колёсико секретки за несгораемым шкафом у входа в мастерскую.
Ш-ш-ш-х, — ригели секретки втянулись в коробку и я потянул дверь на себя. — добро пожаловать к столу, уважаемые гости!
— Перчатки мне дай! — сиплым голосом сказал Емелин и шагнул в зловещую темноту...
