ПОХОЖДЕНИЯ ЛАБОРАНТА ИВАНОВА. Рассказ первый. Призрак Скорбященского монастыря

Шёл последний день апреля восьмидесятого года, и я тоже шёл в пространстве и времени, но при этом ещё и на работу в институт. Настроение соответствовало погоде, солнышко светило по-летнему, обещая хорошую погоду на майские, которые мы с друзьями собирались провести на даче моей новой пассии из библиотеки.

Я всегда ходил на работу на полчаса раньше, и не только потому, что жаворонок, — когда на кафедре никого нет, открывалась возможность вершить всякие тёмные делишки, вроде изъятия из преподских столов и шкафов двухкопеечных тетрадок со сданными отличниками расчётно-графических заданиями, коих в каждом семестре было по четыре штуки, или отчётов о лабораторных работах по три за семестр и спрятать в металлических шкафах родной мастерской для последующей продажи или обмена на различные ништяки.

Лабы на внутреннем рынке котировались по рублю, а вот сопроматовские РГЗ улетали по трёшке только в путь. Я знал, на какую кафедру устраиваться, ибо Станкоинструментальный институт в Вадковском переулке был мне знаком с пелёнок. Это не гипербола, учебное заведение располагалось в десяти минутах от нашего дома, как и детский парк со школой. Бабушка, отправляясь гулять со мной в парк, часто заходила в институт поболтать с подругами-комендантшами и заодно прикупить в буфете великолепной сметаны и молока, ежедневно поставляемых из подшефного совхоза «Борец».

Помимо корыстных интересов, раннее появление позволяло успеть убрать последствия вечерних возлияний сотрудников кафедры, независимо от того деятели какого ранга насвинячили. Сначала уборка, потом разборка, — это Закон. Пили на стыке десятилетий, при совсем позднем Брежневе много, старая гвардия коммунистов стремительно редела, более молодое поколение уже подгнивало, косилось на Запад и больше занималось копанием личных арыков, опустошающих огромный океан благополучия народа. В результате с самых верхов спускалась негласная директива: пейте, но не косячьте и не попадайтесь.

Приветливо поздоровавшись на вахте с комендантшей бабой Полей, я стал ждать, когда она выдаст мне ключи из шкафчика и достанет из стола регистрационный журнал. Вместо этого она сняла трубку местного телефона. — Пришёл!

Было лестно, но непонятно с какого перепуга комендантша докладывает о моём прибытии. Раздумья мои были прерваны выплывшей из-за угла могучим ракетным крейсером в лице бабы Поли, капореджиме всего многочисленного хозотряда. Шестидесятилетняя Полина Кондратьевна была чуть ниже меня ростом, но зато раза в два объёмней. Она всю Войну прошла санитаркой, а после служила на Северах охранницей в лагерях. До Москвы дошли слухи о её подвигах. Однажды, прочёсывая тайгу в поисках сбежавшего заключённого, она увидела человеческие следы на снегу и пошла по ним к ельнику, где стая волков уже собиралась отобедать беглецом. В итоге она отбила зека, голыми руками задавив тройку серых, а вожаку разорвав пасть. Так она и появилась перед остальными, волоча одной рукой зека, в другой четыре волчьих тушки за скрученные хвосты. В лагере сварили волчатину в отдельном котле и кормили больных туберкулёзом. В благодарность зеки сшили из выделанных шкур ковёр для бабы Поли, я его позже увидел своими глазами у неё дома.

— Допрыгался, сукин кот? Говорила же бабушке твоей, что доведут тебя девки до цугундера! Топай на кафедру, тебя уже ждут, и не думай на лыжи встать, ты меня знаешь! — между лопаток мне упёрлась рукоятка персональной швабры надзирательницы, и я поплёлся по длинному коридору первого этажа к лестнице на второй, по пути перебирая в голове, где я мог так сильно накосорезить, чтобы меня утра вели на работу под конвоем. Но на ум ничего не приходило, я был в состоянии построения отношений с библиотекаршей и даже не ходил в обед пить пиво в " Три ступеньки«. Однако что-то явно произошло, и мне нужна была хоть какая-то информация, откуда дует ветер.

Перед лестницей на второй этаж стояли два автомата с газированной водой, источники холодной пузырятой свежести и стаканов для студентов начальных курсов, не умеющих ещё распивать алкогольные напитки из горлышка по «булькам», чтобы всем вышло поровну.

— Юлия Кондратьевна, можно водички выпить?

— Сушняк после вчерашнего? Пей, только быстро, тебя ждут.

— Вода холодная, йоги рекомендуют пить медленно (были тогда такие поветрия в стране, пришедшие с Востока — джиу-джитсу, йога, карате, оригами, макраме и прочие благоглупости). — я достал из лопатника копеечку на тонкой леске и нацедил стакан газировки. Можно было и с любым количеством сиропа, трёшка и двушка с леской тоже имелись, но наглеть при комендантше я не хотел. Поймите правильно, это не от жадности, а для удобства. Вот приспичит на улице позвонить, а у вас червонец одной бумажкой, хрен кто из прохожих разменяет...

— Пей живо! Водку холодную небось как гусь глотаешь, без всякой йоги-моги.

— Да не пил я вчера! И позавчера тоже, и позапозавчера. Учебный год заканчивается, первенство ВУЗов по баскетболу и волейболу, чуть не каждый день игры. Вчера в шесть вечера нас на автобусе институтском в Стали и сплавов возили, там так упёрлись, что я домой только в двенадцатом часу припёрся. Помылся, поел и на боковую. С кафедры в пять ушёл, там полно народа ещё оставалось, легко проверить же.

— Проверим, проверим, не сомневайся. Не мог же Иванов сам себя зарезать...

Иванов... Про проклятие Ивановых в институте не слышал только глухой. Причём проклятие распространялось исключительно на лиц мужского пола. И если студиозусы Ивановы бросали учёбу или отчислялись, не понеся, как правило, большого ущерба и не нанеся оного институтскому сообществу, то сотрудники преподаватели были притчей во языцех. Все кафедры до последнего отбивались от них, даже бесстрастный отдел кадров противился и пытался предотвратить проникновение посланцев Ада в довольно тихое научно-образовательное заведение, кующее станкоинструментальный щит Отчизны, но инфернальная аргументация не спасала, и Ивановы вливались в коллектив, как яд цикуты в горло Сократа.

Впрочем, существовала одна версия, на мой взгляд довольно правдоподобная, особенно для верующих. Дело в том, что институт, как и детский парк имени Зуева, и моя школа располагались на территории бывшего женского Скорбященского монастыря, занимавшего изрядный кусок городской лакомой земли в очень привлекательном месте. Большевики с духовенством не церемонились, снесли все деревянные постройки, запахали фруктовый сад, пасеку и монастырское кладбище, — хватит, мол и Миусского, через дорогу. Но валить сам храм Всемилостивого Спаса, прилегающие к нему кирпичные кельи и каменный забор не тронули, хотя отказавшуюся уезжать часть монахинь и настоятеля храма лично расстрелял на месте комиссар Леонид Иванов, превысив полномочия и едва не вызвавший народные волнения, за что был разжалован, а потом и казнён, — Сталин предпочитал не ссориться с духовенством без крайней нужды. Возводить жилые постройки на пустыре не стали, в дальнем от центра города слепили филиал ГОНа, из дюжины келий с трапезной сделали временный жилой фонд для расселения бараков Марьиной Рощи. Двери и окна храма надёжно заварили и с видимой от Новослободской улицы закрыли ставнями. В квартире из двух келий проживала семья моей одноклассницы, и я любил заходить к ней в гости и полазать по остаткам монастырских зданий, ибо никакие решётки и ставни не могли остановить советских пионеров, особенно ищущих клад.

Тогда же я услышал легенду о злом духе Иванова и его призраке, вселяющемся в Ивановых. Как-то с пацанами мы устроили ночью засаду в часовне запасшись святой водой и крестами из арматуры. Страшно было до чёртиков и мы шарахались от каждого звука. Но до самого позднего вечера ничего не происходило, только пару раз пытались залезть кошки и снаружи, на кресте часовни, периодически истошно орала ворона, каждый раз подвергая опасности сухость наших штанов. А что вы хотите от московских четвероклассников, живой коровы толком не видавших? Оно дело — хвастаться неподтверждёнными пионерлагерными подвигами, а тут призрак из прошлого, не жук чихнул!

Мы, три псевдоотважных оболтуса, отпросились дома якобы для наблюдения лунного затмения с обязательством вернуться к часу ночи. Родители связались между собой и махнули рукой, — ну что может случиться с пацанами чуть ли не в центре города, пусть и ночью? Отцы прекрасно понимали, что неотпущенный сын надолго прослывёт во дворах и школе бздюлей или сыкунком, сами пионерами были.

На троих нас была свечка и два фонарика, которые мы включали только в случае тревоги, берегли батарейки. Часовня имела площадь метров сорок, с двумя входами и двумя маленькими окошками, через которые мы залезли внутрь. Хорошо, что вдоль стен шла небольшая каменная приступочка шириной в мужскую ладонь, а то пришлось бы стоять стоймя шесть часов, ибо расположиться на загаженном полу совершенно не хотелось. Обе двери были закрыты тяжёлыми железными дверями с большими амбарными замками снаружи. Через приоткрытое окно едва проникал свет, лунное затмение и на самом деле было, но свет больше давали фонари с Новослободской, довольно оживлённой улицы, но мы в любом случае не могли разглядеть даже собственных ладоней. Свечка, которую я умыкнул с кухни из бабушкиного шкафчика, была толстой, но совсем короткой, едва ли она прогорела бы и полчаса. Зато в нагрудном кармане рубашки мне грел душу почти полный коробок охотничьих спичек, саморучно купленный в магазине на Неглинной, на сэкономленные на пончиках и мороженом деньги.

— Без пятнадцати уже, можно зажигать — Олег посмотрел на батины командирские часы со светящимися стрелками. — всё равно никто не явится, наврала твоя Лариска. Давайте вообще выбираться, надоело здесь говно на полу сторожить, лучше ворону арматурой подбить попробуем, будет хоть чем девчонок напугать в классе.

— Нет, так нечестно! — подал в темноте голос Женька. — а если Лариска за нами подзыривает сейчас? Разнесёт потом по всему району, что мы приссали и сбежали раньше времени.

— У них окна левее выходят, седьмой сон поди уже видит. Интересно, а она голенькая спит? Вот на неё бы я посмотрел, она ничего так, только ноги худые, зато за сиськи уже можно подержаться слегонца, я на физре срисовал, когда у неё футболка задралась. Надо её у библиотеки зажать, когда неё руки книжками заняты будут.

— Попробуй, зажми. Тебе её папашка дверью яйки так прижмёт, что в военное училище на комиссию их в тачке повезёшь, он у неё два раза чалился за тяжкие телесные. Поэтому и зависли они в кельях уже лет пять как, судимым квартиры в последнюю очередь дают, даже не смотрят, что он на Станколите в горячем цеху передовик.

— Да ладно, лучше скажи, что запал на неё. Не переживай, девок на всех хватит!

— Заткнись! Мы с Ларисой дружим и она мне нравится. Не закроешь свой рот говённый, не посмотрю, что друг.

— И что ты мне сделаешь? Мордой мой кулак ударишь?

— Тихо вы, придурки, там вроде кто-то есть.

— Где?

— У мамки в Караганде. Как будто кто прошёл к часовне крадучись, ворона ещё улетела, тоже почуяла. Я в музыкалку хожу, у меня слух развит хорошо. — прошептал Женька. — готовьте воду и кресты, он за той дверью стоит, у нас за спиной...

Даже в тусклом свете огрызка свечи было видно, как побелели лица моих друзей. Я взглянул на часы Олега, — ровно полночь.

В двенадцать часов по ночам из гроба встаёт барабанщик... — неожиданно для себя я прочёл строки Жуковского из книги, которую мы с Ларисой читали вместе, воображая себе всякие ужасные ужасы, благо атмосфера келий подходила как нельзя лучше.

Негромко лязгнул замок, железная дверь с душераздирающим скрипом распахнулась и в часовню ввалилось огромное существо, черт которого мы разглядеть не могли из-за погасшей свечи, только тёмный силуэт, заслонив далёкий свет уличных фонарей.

— Кто здесь? — страшным замогильным голосом спросил призрак.

— Твоя смерть, Иванов! — крикнул Женька и кинулся на врага, поливая того святой водой из стеклянной бутылки от боржоми.

— Отправляйся обратно в ад, cука! — из-за моей головы вылетела бутылка, со всей силы брошенная Олегом, и разлетелась над головой демона, ударившись об верх металлической коробки двери.

Чудовище истошно заорало и бросилось наутёк. Я успел только сильно ударить его арматурным крестом, споткнулся об ноги Женьки в узком проходе и рухнул лицом вниз, сильно распоров правую ладонь осколком Олеговой бутылки, а он сам навалился на нас, образовав подобие кучи-малы.

— Куда теперь ползти-то? — в наступившей тишине откуда-то снизу раздался голос Евгения. — слезьте с меня пожалуйста.

— Все живы — здоровы? Олег поодиночке помог нам встать на ноги.

— Я вроде цел, только вывозился, как свинья, мать дома встрёпку устроит. Бате всё по барабану, пива за ужином попил и дрыхнет себе, хоть бы я и без головы пришёл.

— Я ладонь здорово порезал, какой-то баран косоглазый высоко зарядил бутылкой.

— Зато на демона всё попало. Андрюха, ты извини, что про Лариску наговорил, это я себя от страх бодрил.

— В следующий раз дома в ванной себя бодри, чтобы мамка не засекла. Ладно, проехали. Делать чего будем? Думаете, мы его навсегда изгнали или он ещё вернётся?

— Думаю, нам по домам валить надо, завтра диктант на первом уроке, надо выспаться, а то так напишем, что потом тройкам в четверти радоваться будем. Андрюха, ты сам идти можешь?

— Я не макака, чтобы на руках ходить, а ноги целы. Включайте фонарики и айда по хатам, я так доберусь, мне уличного освещения хватит, до завтра, пацаны, в школе встретимся! — сказал я и выскочил из часовни...

Прямо в руки милицейскому наряда.

— И много вас там ещё? Почему одни ночью и почему хулиганите? — Здоровенный старший сержант цепко держал меня за ухо, а лейтенант светил своим мощным фонарём внутрь часовни.

— Нас трое, и мы не хулиганили, мы призрака ловили. Это моя идея, ребят не арестовывайте, они просто помогали. Хотя я только начал ходить в четвёртый класс, но уже знал, что за преступление, совершённое группой лиц по предварительному сговору срок дают больше.

— Да ладно сказки рассказывать, небось курили и шумели, перед дверью вот нагадили, а гражданин Доридзе вас застукал. Вы его за это чем-то облили, побили, хотели зарезать и сжечь труп, чтобы уничтожить улики. Что у тебя в бутылке? Бензин, керосин, ацетон?

— Святая вода, бабушка в церкви Нечаянной радости набирала. Пацаны свои на демона вылили, а я приберёг. Мало ли, какая ещё нечисть заявится. Мы не курили и ничем плохим не занимались, можете проверить, — я открыл бутылку и вывернул карманы наизнанку.

— А спички тебе зачем такие? Что поджигать хотели?

— Хотели, — подожгли бы, мы здесь с шести вечера в засаде сидели. Мой фонарик дед куда-то убрал, а подсветить надо было, если что. Что мы такого плохого сделали? Из дома отпросились до часу ночи, мы же уже учащиеся среднего звена. Ухо отпустите пожалуйста, я не убегу, честное пионерское!

Тут лейтенант вывел из часовни Олега и Женьку, имеющих вид если не триумфальный, то вполне себе победоносный.

— Этих отпускаем, они ворону из школьного уголка ловили, вон она, на кресте пристроилась. Они полезли на крышу часовни за ней, а она в приоткрытое окошко юркнула. Так в часовню и попади. Не курили, не распивали, с собой даже ножиков нет перочинных, что из этих тютей вырастет, ума не приложу. Мы в своём детстве босоногом на улицу безоружными не выходили, хоть рогатка, хоть палка, а были. Этого типчика они вообще первый раз в жизни видят, он даже не из их школы, говорят.

— Врут засранцы, они вместе призрак Иванова караулили, мой уже рассказал всё.

— Когда только вложить успел, Павлик Морозов херов. — процедил сквозь зубы Олег и плюнул мне под ноги, попав аккурат на начищенное голенище сапога сержанта.

— Я тебе сейчас поплююсь на органы, будешь языком полы в детской комнате мыть! Не вложил, а разъяснил по существу происшедшего, причём вину на себя взял и вас выгораживал.

— Ты-то что несёшь, Васильев? Ладно эти пионеры, им соврать, что кошке чихнуть. В монастырском домовладении двадцать один человек числится, и ни одного Иванова среди них не значится, к тому же они все временные переселенцы из рощинских бараков, какие здесь призраки в семидесятом году, когда наши космические корабли уже десять лет бороздят просторы Большого театра?

— Послушай, Кузенков, ты здесь и половины года не отработал, а я четвёртый год у сапог подошвы стираю и знаю, чья собака под каким кустом лапу задирает. В парке и во дворах ещё много стариков гуляет, даже по квартирам ходить не надо. Некоторые и царя прекрасно помнят и историю района. Охотно всё рассказывают, если подход правильный найти умеешь. Бабульки и дедульки на лавочках и в окнах — лучшие друзья и осведомители милиции, тебя же тоже учили работе на земле. Переоденься в скромное гражданское, кепочку на глаза надвинь и сходи в Три ступеньки с лещом вяленым. Через пару дней все расклады на районе знать будешь, кто кого трёт, и кто шапки меховые в институтском гардеробе коммуниздит. Люди многое говорят, и про прошлые времена в том числе, а тут такие дела творились, что хоть садись и книгу пиши, жаль только у меня таланта к писанине нет. Ладно, пошли, нам ещё вызов закрыть надо.

— А с этими что? Им же домой надо к часу, родители волноваться будут.

— Успеют, мы на патрульной их развезём. Если что, скажут, что ворона оказала сопротивление при задержании.

— Мы лунное затмение наблюдать отпрашивались. — сдал себя и Женьку липовый орнитолог Олег.

— А говорят, что пионеры не врут! — милиционеры рассмеялись и моё ухо обрело долгожданную свободу. — топайте перед нами и рот не открывайте, пока мы не скажем, попробуйте опознать, кто заходил. Дверь же человек открывал, призракам ключи не нужны, они через стены проходят, буууу! — отставить бояться! Команды дрейфить не поступало, первый пошёл! — старший сержант вытолкнул меня из-за часовни могучей рукой.

— Что же вы на наш допрос время тратили, он же туда и пошёл, а там Лариска! — заорал я, увидев, что во все окнах келий горит свет и мечутся тёмные силуэты. — бежим скорей!

Пятьдесят метров от часовни до келий я преодолел со скорость звука, но гулко топающий сапожищами сержант не отстал ни на вершок, и аккуратно отцепил меня от дверной ручки входной массивной дубовой двери, закрытой изнутри. Кровь из потревоженной ладони снова потекла, я смотрел на капли, падавшие с дверной ручки, и расстраивался, что Миусское кладбище не самое лучшее место для упокоения пионера-героя за неимением должного места для прохождения стройных рядов пионеров, военных и прочих нужных стране социальных групп граждан, отдающих салют, честь и корзинки ништяков, необходимых в загробной жизни...

— Где у них этот чёртов звонок? — прервал мои трагично- торжественные грёзы рык старшего сержанта.

— Нету, они же тут временно. Под окнами углём номера квартир намалёваны, в окна и стучат, если кто приходит.

— Всё не как у людей, призрак есть, а звонка нету! — милиционер забарабанил в 

дверь пудовым кулаком. — откройте, милиция! От вас вызов поступил! Открывайте немедленно, стрелять буду!

— В кого и из чего? — мстительно спросил я, потерев ещё пульсирующее красное ухо.

— Так положено, не подкалывай. Мы с лейтенантом на крыльце отделения курили, когда дежурный выскочил, — ребя, из монастыря звонили, вроде хулиганка нарисовалась, сходите посмотреть, тут двести метров всего, я в журнал пока записывать не буду чтоб статистику не портить. Ми пошли как были, а тут вы в часовне. Что не открывают? Слышно, что орут, свет везде горит, народ бегает вроде. Шут бы с призраками, они света боятся, а лапу переднюю тебе срочно обработать надо. — Лейтенант, подсади, попы окна высоко от земли понастроили, понятно почему решёток нет.

Все пошли выбирать окно для вторжения, а я остался стоять у двери с открытой бутылкой святой воды в руках.