Пока не ветрена земля (часть 4)
Нойда сидела на пороге, привычно раскачивалась. Белёсые, то ли седые, то ли выгоревшие волосы, были заплетены в две косы. Матвей снова удивился: почему он её боялся? Сейчас она не была ни страшной, ни даже загадочной. Сидит себе задумчивая женщина, молится или поёт вполголоса...
Матвей перевёл дыхание и подошёл ближе. Она подняла голову, потом приглашающе махнула рукой. Он сел рядом, протянул пестерь:
— Ты зачем это вот мне принесла?
— Тебе надо, ты же за этим шёл, — сказала утверждающе.
— Не знаю, зачем я шёл... Хотелось...
— Славы? Богатства?
Матвей промолчал. Зачем оправдываться? Она свободно читает его мысли. Да, и славы, и богатства, и вообще... Ну сколько можно — мальчиком на побегушках!
— Если и не богатство, то известность получишь.
Как странно она теперь разговаривает, совсем другие интонации, непривычные слова, словно подменили...
— Ты знаешь, что это?
На лице нойды появилось подобие улыбки:
— Знаю. Отец работал в Хельсинки. Я помогала составлять опись спасённых из пожара архивов Академии Ано.
На мгновение Матвей превратился в соляной столп, перед глазами — кабинет ректора, рукописи, странный напиток — «дочь готовила по древнему рецепту». Дочь эту он тогда не видел. Или не заметил...
— В Хельсинки, в Императорской Академии? А он был...
Она взглянула на него тем, прежним, пугающим взглядом, и Матвей осёкся.
— И ты отдаёшь это... просто так?
— Это ваше. У нас свои боги. Ваш бог не помог моему народу.
— Он никому не помогает, — с досадой сказал Матвей.
— Наверное, помогает, иначе бы он умер. Но нам не помог, а наши боги рассердились. У нас почти не осталось мужчин. Надо заслужить прощение. Ты дал нам ещё одного мужчину, это хорошо, боги приняли. Теперь ты должен уйти. В роду Хельмы родилась девочка. Я укрепила ей имя Унельма. Твой сын Тойво будет ей хорошим мужем. Надежда и Мечта.
Перво-наперво надо было найти средства. Штерн понимал, что повторно получить финансирование от Географического общества после такого необъяснимого провала экспедиции не получится. Значит — частные источники. Фонды отпадают, слишком бюрократичны. Нужен персональный взнос. А что, если... Штерн вспомнил купца, подарившего ему медвежью шкуру: профессор, развлечения ради, составил для того генеалогическое древо. Купец был тщеславен, древом гордился. Он, помнится, рассказывал, что у него договор с охотниками-лопарями, и он ездит к ним скупать шкуры. Будучи человеком дотошным, присматривает за всем лично, никому особо не доверяет. Но это и хорошо — лишнего не расскажет.
Купец, прикинув, что может поставить себе в заслугу меценатство, да не простое, а помощь Императорскому Географическому обществу, согласился быстро. А что, это ж и в газетах пропишут, и заграницей узнают — нелишне в торговом деле. Да и затраты не слишком велики, и профессор обещал, в случае удачи, не обделить вниманием. Риски? Ну какие риски: долю малую на снаряжение, до места довезти — а там уж они сами пускай. Если вдруг сгинут, так на этот случай договор есть, в Географическое общество с ним: вот, мол, ваш господин Штерн у меня заимообразно взял такую сумму, не изволите ли вернуть? Не изволят, поди... Но всё же риск невелик, а в случае удачи — выгода очевидна. По рукам, словом.
Итак — начало положено. А теперь надо красиво представить идею. Штерн написал две статьи, в которых изложил — на сей раз без экивоков и умолчаний — свою гипотезу. И уже даже появились приверженцы.
Расчёт Штерна был прост: он представил дело так, будто в первой экспедиции хотел только проверить, возможно ли пройти полосу вечной мерзлоты в Лапландии, нет ли там скрытых опасностей, какое потребуется время — словом, это был подготовительный этап. А дальше он планировал вернуться, сделать доклад с приложением всех выкладок, проверенного маршрута, с учётом всевозможных мелочей... Со стороны это должно было смотреться как трезвый научно-исследовательский подход.
Он не был уверен, что Матвей жив. К тому же, и его товарищи по экспедиции не давали о себе знать, хотя никто не мог толком объяснить, откуда они, и были ли вообще — Матвей, хитрец, сделал всё тихо. Такая «скрытность» только утверждала профессора в его подозрениях.
Но даже если жив, Штерн либо отыщет его — и это послужит репутации: учитель спас ученика, -либо... Ну да, Матвей мог найти то, о чём мечтал профессор, и появиться со дня на день. Тогда можно будет обвинить его в бессовестном воровстве и безответственности, предъявить свои записи. Жаль, дневник у Матвея, наверно. Но это тоже можно обернуть против него: выкрал даже дневник, воспользовался... Штерн был уверен, что всё получится, и начал всерьёз готовиться к новому походу. Вот если бы ещё вспомнить, понять, что же всё-таки с ним произошло...
Матвей беспомощно смотрел на нойду:
— Я не знаю, хочу ли уходить...
— Потом захочешь. Попробуешь уйти сам и пропадёшь. Забирай рукопись. На тёмную луну я покажу тебе, куда идти. Идти надо быстро. Будет война, ты должен успеть.
— Войны всегда есть, зачем на них торопиться...
— Это большая война. Много народов.
— Да откуда ты знаешь?
— Вижу. Ты должен успеть к своим. А нам лучше уйти туда, куда война не придёт.
— Ты знаешь, что потом будет со мной?
— Я не могу хорошо видеть тебя, ты чужой. Но ты выйдешь в свой мир. Дальше мне закрыто.
Матвей метался. Да, надо уходить, даже если шансы сразу попасть домой невелики, надо попытаться выйти к людям. Нойда обещала помочь.
А здесь... что его ждёт? Он вспоминал лёгкие руки Сату, родной запах Тойво — как оставить их? И тут же — подозрительные взгляды Эркки, Айно, легко читающая его мысли, нойда — непонятная и непредсказуемая. Совершенно неопределённое будущее и — скука, скука! Только забота о хлебе насущном и относительной безопасности — всё. Никакой пищи для ума, ничего, что так необходимо человеку: общение, признание, слава... Да, он хотел признания, он мечтал о славе — а разве это плохо?
Матвей в который раз представлял возможную встречу со Штерном. Неизбежно, тот будет обвинять его в воровстве идей. Ну что же, он скажет, что цель была благородная — спасти самого профессора и всю экспедицию. А как это можно было сделать, если не знать, куда именно они направились?
И потом, можно немного отойти от истины: рассказать, например, что нашёл какой-то след — ложный, да, но откуда было знать. Заблудился. Ну и дальше — уже всю правду, как есть. Она настолько невероятна, что в неё могут не поверить — так что же? Главное, он предъявит рукопись — это будет сенсация. А победителей не судят!
Только о сыне, наверное, не стоит...
Ночь новолуния — подходящее время для ритуала. Гейда торопливо спускалась к озеру, оскальзываясь на мокрой от росы траве.
Жертва уже две ночи не кричала, не металась, только стонала едва слышно. Никаких слов, даже голову не поднимала, когда гейда подносила питьё к почти одеревеневшим губам. Человек судорожно глотал и потом застывал, бесчувственный к внешнему миру. Пора, иначе сам уйдёт раньше времени.
Братья стояли на берегу, молча ждали. Гейда открыла короб, больше похожий на просторный гроб, разрезала стягивающие грудь пленника верёвки и рывком, с неожиданной для женщины силой, подняла его на ноги. Так же стремительно разрезала путы на ногах. Руки оставались связанными, хотя это было излишней предосторожностью — жертва вряд ли была способна на какие-то действия. Гейда подтолкнула человека в сторону озера. Он зашагал, деревянно переставляя ноги.
Подошли братья, встали полукругом. Гейда, остановив пленника у кромки воды, нарисовала на мокрой земле какой-то знак и начала говорить заклинание. Голос её, сначала тихий, набирал силу. Вода в озере зарябила, потом из середины поднялась волна, побежала к берегу и отхлынула на полпути. Голос гейды стал громче. По поверхности озера словно прошёл смерч, но стих, снова не дойдя до берега.
Мужчины стояли, напряжённо вглядываясь в воду. Жертва с закрытыми глазами слегка покачивалась почти в такт восклицаниям гейды.
Шагов никто не услышал.
Альгиз резко оттолкнул невестку, взмахнул ножом, рассекая верёвку на руках пленника, подтолкнул его к воде:
— Плыви, слышишь, плыви! Ты сможешь!
И упал там же, где стоял. Лёгкая волна вопросительно лизнула его руку, замерла рядом.
Сыновья рванулись было к отцу, потом за пленником...
Пленник исчез.
— Бог принял жертву! — торжествующе закричала гейда.
Альгиз с трудом повернул голову, всмотрелся: на поверхности озера, всё дальше и дальше от берега, то появлялось, то пропадало тёмное пятно. Он облегчённо вздохнул.
Имя — великая сила. Но и она не всесильна. Прощайте, дети. Жаль, что так...
Штерн видел себя мальчишкой, ему лет тринадцать. Светлый солнечный день, и он с друзьями идёт к озеру. Они собираются на спор доплыть до другого берега.
Он плывёт быстро, он очень хорошо плавает. Неожиданно поднимается ветер, на озере волны, вода начинает заливать лицо. На какое-то время Штерну кажется, что он тонет, но друзья на берегу кричат, подбадривают, он собирает силы, ещё несколько широких гребков — ноги касаются дна — и вот он уже на другом берегу, он выиграл!
Ясный день. Он стоит на скрещении дорог. Вдалеке серыми струйками поднимается дым. Небо яркое, с фиолетовым оттенком, дым рисует на нём руну жизни. Но в рунах профессор не разбирался.
Такая тёмная ночь... Странно, что звёзды почти не дают света. Только отблески на тёмной воде озера.
Матвей сидел на влажной траве, смотрел на небо и удивлялся, почему не находит знакомых созвездий. Может, он и правда в другом мире, или во сне — вот, сейчас проснётся в своей комнате, в доме Штерна, пойдёт на кухню, сварит кофе. Потом выйдет с чашкой на крыльцо и встретит рассвет, а когда проснётся Штерн — сварит кофе и ему, и ещё раз — себе, и они будут курить трубки, пить кофе и строить планы...
Рассвет уже скоро, тьма стала сырой, тяжёлой, от озера потянуло холодом.
Нойда возникла вдруг, у самого края поляны. Матвей встал, привычно склонил голову.
— Сейчас придут. Попрощаться.
Маленький Тойво спал на руках у матери. Айно стояла с ними рядом — худая, совсем сгорбленная, седая. Эркки — за спиной Сату, через её плечо поглядывая на племянника. Семья.
Матвей — Матти перед ними — один, уже вне их мира.
Нойда встала на краю поляны, лицом к озеру. Снова — та, которая пугала его, непостижимая, загадочная и суровая. Волосы распущены. Стоит прямая, не шелохнётся. Ей словно нет ни до кого дела. Может, и правда, нет.
Матвей снял с плеча мешок, поставил на траву. Шагнул к Сату.
Какая она тоненькая, лёгкая... Подует ветер, унесёт вместе с сыном, он тоже ещё маленький и лёгкий...
Дотронулся до её щеки. Она вздрогнула, кажется, всхлипнула. Погладил мягкую ручку Тойво — едва касаясь, чтобы не разбудить.
Посмотрел в глаза Айно, ощутил, как она в последний раз прочитала его мысли. Вот и хорошо, можно ничего не говорить.
Эркки... Одними губами — просьба, почти мольба: береги сына. Неожиданно мягкий, успокаивающий взгляд в ответ — и снова глаза устремлены на Тойво.
Матвей отвернулся, взял мешок, пошёл к середине поляны.
Потомственное купечество накладывает свой отпечаток. Начинаешь чувствовать то, что другие не замечают, чему вовсе значения не придают. Предложение Штерна, поначалу такое заманчивое, казалось купцу теперь слишком рискованным. Дело было даже не в самой идее и вовсе не в профессоре. Торговому человеку просто не нравилась обстановка, вообще — в государстве, в мире, в торговых делах. Что-то такое неприятное происходило, чем-то опасным веяло отовсюду. Вкладывать деньги в подобной ситуации даже в проверенные предприятия надо осторожно. А тут и дело незнакомое, и некая авантюра явно есть. Купец тянул время, пытаясь понять, что именно его беспокоит и настораживает.
Штерн нервничал и раздражался. Он раз за разом пытался убедить этого упрямца хотя бы начать закупку снаряжения, но тот медлил, ссылался на какие-то незавершённые сделки, на отсутствие сведений от своих поставщиков-охотников — а куда ехать, если закупать пока нечего?
В конце концов, сказал, что экспедицию лучше отложить. Штерн взвился: это такое, значит, слово купеческое? На что получил спокойный ответ: слово купеческое крепко, но и купеческое чутьё, мол, ни разу ещё не подводило. И оно, чутьё это, подсказывает: не время сейчас. И сам никуда не поеду, и Вам не советую. Что-то будет, попомните моё слово.
Что-то будет... Профессор подозревал, что будет конец его научной карьеры. Бедность, забвение...
Жара стояла невообразимая. Высохшая трава противно скрипела под колёсами телеги, небо, казалось, придавило землю тяжёлым ватным одеялом, да так, что не могла она даже вздохнуть. Штерн, изнывая от духоты, то и дело вытирал платком лицо. Зачем-то он ехал туда, где когда-то — уже, казалось, вечность тому — обнаружил себя стоящим на пересечении дорог, в какой-то дикой одежде, растерянным и беспамятным. Говорят, если что-то не можешь вспомнить или найти, надо вернуться назад, на то место, с которого начинал. И тогда вспомнишь. Профессор не слишком в это верил, у него просто больше не осталось идей. Он всматривался в горизонт, тщетно стремясь увидеть единственное, что крепко помнил: струи дыма на горячечном небе. Ему почему-то казалось, что это очень важно.
Вода в озере стала светлеть. Нойда повернулась, тряхнула волосами:
— Смотри, куда подует ветер. Туда пойдёшь. Три дня пути тебе, не сворачивай. Там будут люди. Иди быстро, спи мало.
Он кивнул, губы не слушались, но она и так поняла.
Встала в центре поляны, прочно, словно вросла в землю. Закрыла глаза.
По телу прошла тугая волна. Нойда чуть наклонилась и начала крутить головой, а потом...
Матвей пытался уловить её движения. Но видел только вихрь, кружащийся там, где она стояла. Волосы развевались, казалось, сами собой над ставшей почти размытой фигурой. Вращение было невообразимым, человек не смог бы такое выдержать.
Над поляной поднялся ветер, взметнул траву, закачал деревья. Вскоре поток усилился, стал ровным, устойчивым. Все деревья вокруг поляны наклонились в сторону уже розовеющей полоски неба.
Матвей, не оглядываясь, пошёл в том направлении. Попутный ветер подгонял в спину, словно приподнимая его над землёй.
Сату подбросила дров в очаг, подвесила котелок. Тойво заворочался, и она подошла, покачала люльку. В коте было жарко, сын вспотел, тонкие чуть рыжеватые волосики прилипли ко лбу. Она легонько подула ему на лицо, охлаждая. Тойво смешно сморщился, зачмокал, завозился. Сату взяла его на руки, устроилась у дальней стены на их с Матти ложе... Какой же он красивый, её малыш, и так похож на Матти... Её Тойво, её надежда.
Светят в море, светят огоньки,
Утихает сонная волна,
Спи пока не гаснут маяки,
Спи, и пусть не дрогнет тишина.
Тишина была мирной, почти недвижимой, лишь негромко шелестел лес, под которым они живут.
За лесом, за болотами, за тысячей озёр начиналась Первая мировая война.