Пока не ветрена земля (часть 2)
Начало здесь
Матти и Эркки шли к озеру. Погода для рыбалки выдалась самая подходящая: чуть облачно, лёгкий ветерок, ещё довольно тепло, так что можно и в воду заходить спокойно. Эркки нёс на плече свёрнутую крапивную сеть, Матти — мешок с несколькими кусками копчёного лосиного мяса, лепёшкой из ореховой муки и свёрнутыми в моток тонкими жилами для удочек.
До озера было не очень далеко, вот уже лес пошёл под уклон, сейчас пройдут через поляну...
На поляне, в центре круга из полёгшей травы, стояла нойда. Говорили, что она не злая, но Матти всё равно её боялся. Она не просто могла видеть мысли, как Айно, она мысли меняла. Забирала у человека его собственные и вкладывала ему в голову свои. Правда, с Матти такого не случалось, но он откуда-то знал, что она это умеет. И делает.
Эркки поклонился издалека. Начал обходить поляну по краю. Матти тоже склонил голову и хотел было идти за ним следом, как его словно что-то схватило за плечи. Он взглянул в центр поляны. Нойда смотрела на него, приковывая взглядом к месту.
— Что? — еле слышно выговорил Матти.
— Кто ты?
— Матти...
— Откуда ты?
— Из семьи Айно.
Эркки остановился, слушал.
Нойда отвернулась, потеряв интерес к Матти, и он почувствовал, что может идти.
— Что она хотела? Зачем спрашивала?
Эркки пожал плечами:
— Она никогда не говорит. Не наше дело.
После встречи с нойдой Матти был как будто в полудрёме. Он плохо помнил саму рыбалку. В памяти застряли только слова Эркки:
— Я научу твоего сына рыбачить...
Сына? Почему сына, какого сына?
— Ты не очень хороший рыбак. Ленивый.
Матти не обиделся. Он и правда был... нет, не ленивый — задумчивый. Охота, рыбалка — хорошо, еда нужна, и он не отказывался, ходил вместе с Эркки, иногда и с соседями, когда охота предстояла большая.
Только больше ему нравилось оставаться в коте вместе с Сату или даже с Айно, вырезать ложки из ольховых чурочек — Эркки научил его, и Матти понравилось такое неторопливое занятие, рубить дрова. Любил помогать Айно плести сети — женская работа, но она не мешала мечтать. А мечты у Матти были. Он не смог бы объяснить, о чём он мечтает. Представлял что-то яркое, шумное, совсем не похожее на то, что его окружает. Иногда видел чёткие картинки и не находил слов, чтобы описать увиденное. Он пытался их удержать, но это было всё равно что ловить солнечный зайчик. А потом картинки бледнели, мутнели — как закатный луч в воде озера. И снова становилось темно. Но он мечтал, мечтал...
Эркки говорил о сыне. У него будет сын? Айно тоже сказала, что его полюбит женщина и родит ему сына. Сату — милая, ласковая, заботится о нём, поёт ему красивые песни—сказки. С ней хорошо, спокойно... Она любит его... А он? Странное чувство: слово «любить» он знает, но никак не может до конца понять, что это такое. У них с Сату будет сын... Да, это правильно.
Вернулись они с неплохим уловом, женщины занялись рыбой, а Матти, отказавшись от еды, улёгся на шкуру у дальней стены. И пришли загадочные картины из другого мира.
Высокие полки, на них — книги. Он помнил, что в них были корабли, невиданная природа, моря и ледяные горы. Они рассказывали о других мирах. Только где он сейчас, в каком из этих миров? Всё спуталось...
Матти заснул, а Эркки, глядя на залёгшую у него между бровей складку, на неожиданно ставшее суровым лицо, сказал:
— Матти сильный, но слабый. В нём живёт второй... Надо смотреть, не наш он ещё.
Сату снова варила питьё. Нойда сказала, что Матти должен его пить на каждую молодую луну, тогда он будет здоровым, сильным, будет любить её. И она подарит ему сына.
Старая Айно сидела на шкуре, плела что-то из крапивных нитей.
— Что это?
— Рубаха нашему Матти. Его совсем негодная стала, а скоро холода начнутся, замёрзнет.
Сату подумала, что в тайном месте у неё припрятана ещё одна рубаха, похожая на ту, что износилась. Когда они нашли Матти, она, никому не сказав, собрала его вещи в свой мешок, а потом незаметно спрятала в лесу. Она не могла объяснить, зачем. И не ходила смотреть, цел ли ещё её тайник. Но почему-то была уверена, что цел.
Может, принести ему? Сату представила, как он удивится. А что, если вспомнит... наверное, хорошо, если вспомнит. Ей давно уже казалось, что Матти стал другим: не рассказывал ей о своём мире, не пытался уйти, даже смеяться над её попытками выговорить незнакомые слова перестал. Смотрел удивлённо, как будто никогда их не слышал.
Он был такой же добрый и внимательный — но другой. И Сату не могла понять, лучше ли теперь, чего-то ей не хватало, хотя она перестала тревожиться, что он сбежит, и не надо уже было следить за ним, и, обнимая её, он не задумывался, не уходил мыслями куда-то далеко...
Служитель вернулся только к вечеру. Новостей не принёс: дом стоял пустой, двор начал зарастать травой, окна запылились, и вокруг, и в самом доме никакого присутствия не ощущалось.
Местный священник сказал, что не видел профессора уже несколько месяцев.
Коллеги ещё немного пошумели, сделали почти единогласный вывод, что секретарь обознался, и разошлись.
Голубовский всё же отказывался верить, что глаза его обманули, а потому решил с утра пойти на ту улицу, где видел Штерна, и расспросить лавочников, извозчиков, а может, и постучаться в пару домов. Не столько из желания найти профессора, сколько из нежелания выглядеть смешным и рассеянным.
Чуть сутулый высокий мужчина с растрёпанной бородой, в поношенной одежде из грубого волокна и в донельзя стоптанных, но бывших когда-то явно дорогими, сапогах стоял на скрещении дорог и с недоумением вглядывался в видневшиеся вдалеке дымки. Там — люди? Селение?
Он не мог вспомнить, как оказался здесь. Голова болела, немного дрожали руки. Сколько же он выпил? И где Матвей? Или... может, он пил не с Матвеем? Но тогда — в клубе. Больше негде. Тоже не сходится: кто-то из друзей или обслуги привёз бы его домой. Вышел проветриться и забрёл сюда? Память отказывалась давать объяснения.
Он ещё раз осмотрелся. Места незнакомые, посёлок — если это посёлок — далековато. Надо же было так... И что это на нём надето? А сапоги — где он так их убил, ведь были почти новые... Какая-то дурацкая шутка.
Надо идти, нанимать хоть телегу какую, что ли. Добраться до города, привести себя в порядок. Да и на заседание надо бы поспеть, вопрос решаться будет... Мужчина решительно зашагал в ту сторону, где под фиолетовым небом расплывался дым.
Странно одетый неопрятный человек подошёл к дверям гостиницы. Швейцар вежливо, но твёрдо преградил ему путь:
— Сюда нельзя, уважаемый!
— Какой-то съезд? У меня бронь.
— Простите. Прошу подождать здесь. Ваше имя?
Несколько минут спустя швейцар с поклоном и извинениями впустил посетителя.
— Профессор, господин Штерн, Артемий Викторович! — секретарь, задыхаясь, бежал за идущим быстрым шагом немного сутулым человеком в старомодном сюртуке.
Мужчина обернулся — да, это был он, профессор Штерн, гладко выбритый, с аккуратно зачёсанными назад волосами. В руке — толстая папка с бумагами, пуговицы блестят, сапоги начищены — всё, как раньше.
— Здравствуйте, простите, как Вы...
— Здравствуйте, господин Голубовский, — профессор вынул из кармана часы, мельком взглянул, — у нас ещё полчаса, можно так не бежать.
— Я за Вами... Полчаса? Почему полчаса?
— Разве заседание не в десять?
— Нн... нет. То есть да, в десять. Но в пятницу. Завтра.
— Гм. Как это я спутал, был уверен, что сегодня. Ну ладно, тогда можем пройтись — погода прекрасная.
— Пройдёмтесь, да...
Секретарь не знал, как начать разговор. Мысли роились, сталкивались и упирались в один вопрос: почему Штерн ведёт себя, как будто не пропадал неизвестно где? И как об этом спросить?
Профессор заговорил сам:
— А скажите, по материальной части положительное решение есть? Или всё же будут решать на заседании?
— Я... не очень понимаю, о чём...
— Ну, по моей группе. Вы же на прошлом заседании подписали записку.
— А-а... то есть, да...
— Так принято? Отлично! Я боялся, что затянут, а хотелось иметь побольше времени до закрытия навигации. Ну, значит, максимум неделя — и вперёд!
Секретарь почувствовал головокружение. Профессор говорит так, будто собирается в экспедицию. В какую? Он то же самое или почти то же самое говорил накануне той, из которой не вернулся. То есть, вернулся... Секретарь остановился, силясь сложить мозаику из невозможных деталей: Штерн пропал четыре месяца назад. Штерн вчера был в Вильне в странном виде и не откликнулся на своё имя. Штерн сейчас идёт рядом и разговаривает, словно не было этих месяцев отсутствия и вообще ничего не было — он не уезжал ни в какую экспедицию, а только собирается.
Кто из них сошёл с ума?
Голубовский неловко извинился, бормоча что-то о плохом самочувствии, делах, пятничном заседании, распрощался, и не обращая внимания не немного озадаченный взгляд профессора, поспешил свернуть на другую улицу.
Сату качала люльку и пела. Люльку сделал Матти, сам. Эркки сказал, что у него ловкие руки и он быстро учится. Песне тоже научил он, давно, когда у них ещё не было сына. Матти садился рядом с ней на толстую шкуру, она клала голову ему на колени, и он пел, пока Сату не уснёт. Она почти не понимала слов, но сны приходили яркие, волшебные... Матти говорил, что это колыбельная. Её надо петь детям, тогда они растут сильными и храбрыми, им не страшны никакие злые духи, а добрые всегда будут рядом. Сату всё хорошо запомнила и теперь каждый вечер пела эту песню сыну. Странно, если петь — слова начинают сами звучать правильно, и не надо день за днём повторять их за Матти. Она давно уже не повторяет. А Матти не подпевает почему-то, только слушает, как будто это не его песня.
Ночь бросает звёзды на пески,
Поднятые сохнут якоря.
Спи, пока не гаснут маяки,
Спи, пока не ветрена земля.*
Мальчика назвали Онни — счастье. Поначалу Матти хотел, чтобы сын звался Тойво, но старая Айно сказала, что счастье сильнее надежды. И что мужчина должен жить, а не надеяться. Мечты и сказки- удел женщины. Есть Сату — красивая сказка, чего же ещё?
Вот уже две молодых луны Сати не варила травы. Не то чтобы специально, но так складывалось. Да ей и не очень хотелось: Матти был спокоен, никуда не рвался, заботился о ней и сыне — можно не тревожиться. Зато он снова начал учить её своему языку, рассказывал истории, которые она слушала с упоением, хотя почти ничего не понимала: ей нравился его голос, его неторопливая речь и скуповатые жесты, и тихий свет, появлявшийся в его глазах во время этих рассказов.
Правда, к нойде за травами в нужное время всё-таки сходила, сказала, что зелье делает. И со страхом ждала, что та увидит её мысли и уличит во лжи. Но колдунье, похоже, было не до неё. Она молча сунула в руки девушке мешочек с травами в обмен на вяленую рыбу и ушла в коту не оборачиваясь.
В пятницу Голубовский пришёл раньше всех, желая подготовить коллег к неожиданности, но по некотором размышлении решил, что пусть всё идёт как идёт. У него не было идей, как представить ситуацию, что отвечать на вопросы, которые непременно последуют. К тому же, он совсем не был уверен, что всё это ему не привиделось, и у него не случился приступ мозговой горячки, упаси Господи.
Ближе к десяти часам зал заседаний был почти полон: предстояло обсуждение большой экспедиции в Иерусалим совместно с англичанами, все увлечённо дискутировали, кто-то принёс отчёт прошлой иерусалимской экспедиции, присланный ему английским коллегой, зал гудел, служители разносили какие-то бумаги.
Голубовский сидел на возвышении за столом, наливал в стакан воду из графина, пил большими глотками и нервно вытягивал шею, разглядывая входящих. Без пяти минут десять в зал зашёл председатель, а сразу за ним — высокий человек в сюртуке с папкой под мышкой. На него не обращали внимания, и только когда он поднялся на сцену и положил папку на кафедру, словно собирался делать доклад, а сам уселся за стол рядом с председателем, в зале стало тихо.
Штерн оглядел зал и вопросительно повернулся к Председателю:
— Вы откроете... или мне самому?
Председатель, побелев и нервно дёргая бровью, молчал.
— Что-то случилось?
Секретарь, с облегчением осознав, что мозговой горячки и галлюцинаций у него нет, вежливо вмешался:
— Позвольте, Артемий Викторович. Вы, должно быть, немного спутали. Сегодня не Ваш вопрос.
— Как — не мой? А вы же мне давеча...
— Никак нет, я только насчёт заседания уточнил, о повестке разговора не было.
— Так, а когда мой? У меня сроки...
— Простите, я не уполномочен...
Председатель наконец пришёл в себя, встал, и обращаясь к всё ещё безмолвному залу, спросил:
— Вы все его видите, господа? Вы все видите нашего дорогого профессора Штерна?
Из зала раздались выкрики «Да!» и аплодисменты.
Председатель повернулся к ошалевшему профессору, хотел было протянуть руку, но, не удержавшись, обнял его и троекратно поцеловал.
Нойда сидела на пороге и тихонько раскачивалась. Ветки низко нависавшей над котой осины качались в такт, что-то шептали, нойда слушала, кивала, замирала, а потом всё начиналось с начала.
Матти вышел из-за деревьев, остановился, склонив голову. Ждал: нойду нельзя тревожить, нельзя спрашивать без разрешения.
В руках он держал туесок с диким мёдом — подношение. Очень не хотелось ему сюда идти, но обычай требовал: нойда должна была укрепить имя его сына, и просить её об этом мог только мужчина — отец. А если отца заберут духи раньше, чем придёт срок — другой старший мужчина в роду.
Матти был жив-здоров, значит...
Женщина перестала раскачиваться, встала:
— Подойди.
Матти, собравшись с духом, пошёл к ней. Она вытянула руку, останавливая его в отдалении.
— Ты хочешь дать сыну имя Отти?
— Айно говорит так, — он неожиданно осмелел и продолжил, — я хотел, чтобы Тойво...
— Ты хотел правильно. Приду на закате. Будет Тойво.
Матти ошалело смотрел на неё, потом протянул туесок.
— Поставь. Иди.
Сату не удивилась, когда Матти сказал, что нойда решила укрепить имя Тойво.
— Она всегда своё говорит. Никого не слушает.
Меня послушала, — подумал Матти.
Айно поджала губы:
— Старая стала. Плохо видит. Не так.
Матти промолчал. Старухи всегда друг другу противоречат, пусть их. Главное — у сына будет имя, которое он хотел, правильное! И у него, у Матти, будет своя надежда... На что — он не знал и не думал, просто чувствовал, что надежда ему очень нужна.
Штерн сидел в глубоком величественном кресле в председательском кабинете. Хозяин, неловко умостившись на венском стуле, вертел фужер и рассматривал на свет коньяк. Он не знал, о чём говорить дальше. Беседа зашла в тупик, и с каждым вопросом председатель всё глубже увязал в необъяснимом.
Единственное, что он понял — это то, что профессор, похоже, частично утратил память. Он почему-то не помнил ничего, начиная с последнего заседания, где было принято решение об экспедиции за Полярный круг, и до момента, когда третьего дня обнаружил себя в неизвестном ему месте, далеко от дома, а потом, не вспомнив даже об этом самом доме, совершенно сознательно добрался до гостиницы в Вильне. И, опять же совершенно сознательно, пришёл на заседание Общества, будучи уверенным, что предстоит рассмотрение вопроса о финансировании его экспедиции... которая уже состоялась... но он об этом странным образом забыл.
— Послушайте, я, пожалуй, действительно, несколько, э-э-э... но это не повод, чтобы... И потом, у меня есть большой упрёк по отношению к моему секретарю: ему не следовало отпускать меня одного в таком состоянии, к тому же я плохо знаю окрестности. Надо поставить ему на вид... Впрочем, он может быть, тоже... Кстати, он же не был на заседании. Я не напомнил, да, но ведь это обязанность секретариата? Его известили, конечно же. Так и где он?
Председатель сглотнул — ну вот, опять. Как объяснить человеку, что он четыре с лишним месяца отсутствовал, что его искали и, самое печальное, продолжают искать. И что пока нет никакой возможности связаться с ушедшими на поиски. Он уже пытался донести до профессора, что несколько месяцев загадочно выпали из его памяти — но тот отказывался верить, подозревал то ли какое-то отравление, то ли мистификацию — и грозился «найти и покарать». Доводы председателя будто не слышал вовсе.
— Кто?
— Секретарь мой. Вы, кажется, меня совсем не слушаете!
— Слушаю... Матвей Ильич?
— Матвей, Матвей, до Ильича не дорос ещё.
— Матвей... Он в экспедиции.
— Вот как? — профессор поморщился: не очень приятно, когда твой секретарь без твоего ведома отправляется в какую-то экспедицию. Значит, он подлец, сознательно напоил меня какой-то отравой, дабы я не мог воспрепятствовать... Я к нему почти как к сыну...
— И когда успел? Что за экспедиция, кто возглавляет?
— Он сам и возглавил.
Брови профессора взлетели, на лице появилась почти гримаса:
— Это шутка?
— Он отправился разыскивать Вас.
Штерн аккуратно поставил свой фужер на стол. Потом машинально взял бутылку, налил почти доверху и поднёс ко рту. Спохватился, поставил снова:
— Простите...
— Ничего страшного, — председатель долил себе, — Ваше здоровье!
*Колыбельная (В.Крапивин, Ю.Устинов)