Пока не ветрена земля (часть 1)
Сату сидела у очага, сложенного из мягкого плоского камня. Похлёбка в котле лениво булькала, огонь уже не высовывал жадные змеиные головы, а мягко переползал с места на место по чёрным головешкам, они ненадолго вспыхивали, потом покрывались серым пеплом, выпуская тонкие струйки дыма. Струйки собирались в ручейки и утекали в отверстие над очагом, затуманивая ярко-фиолетовое небо.
Кота была добротная. Крепкие колья, опирающиеся на ствол огромной сосны, не боялись даже очень сильного ветра. Отверстие в крыше невелико, но через него можно услышать шум леса. Прислушайся к голосу леса, под которым ты живёшь, — говорит Айно.
Снаружи кота укрыта шкурами, а зимой для тепла ещё нагребали вокруг высокий снежный вал. Лёгкая дверь, сколоченная из тонких досок, проложена по щелям войлоком. Пол устлан свежим сеном, несколько больших охапок лежат вдоль стен внутри — должно хватить на всю зиму. Дров тоже запасли много, часть занесли внутрь, чтобы были сухие на случай дождливой погоды.
Эркки сделал ещё лавки-полки для разной утвари и припасов. Широкие — на них можно спать, но на полу Сату казалось удобнее, и не свалишься, если вдруг ночью напугает злой дух Пага.
Чуть в стороне от очага, на сене, застланном толстой медвежьей шкурой, спал молодой мужчина в необычной для здешних мест одежде. Высокие, хорошей выделки кожаные сапоги стояли в изножье.
Сату сняла котёл, подвесила на крюк другой, поменьше, с водой, и подкинула хвороста. Достала из небольшого мешочка горсть травы, поднесла к носу. Улыбнулась довольно, высыпала в котёл и подумав, добавила ещё горсть: Матти понравится, нойда обещала, что понравится.
Погода стояла ясная, безветренная, и в коте было очень тепло. Матти разметался во сне, густые рыжеватые волосы прилипли к вспотевшему лбу. Сати смотрела на него, пытаясь увидеть его сон, но ничего не получалось. Мужчина был странным, нездешним, и она не могла ни слышать его мысли, ни видеть его сны. Матти — подарок бога...
Нойда сказала, что он из другого мира, но не смогла показать тот мир Сату. Или не захотела.
Сам Матти поначалу пытался объяснить, откуда он. Рисовал какие-то странные знаки, говорил на незнакомом языке, даже пел. Ни Сату, ни её брат Эркки, ни бабушка Айно не сумели понять, что это за место. Там, куда показывал Матти, на тысячи шагов и много дней пути были только озёра, леса и болота.
Матти был хорошим, ласковым, его приняли, перестали допытываться, откуда он. Мужские руки всегда кстати, а если ещё сильные и умелые — кто же откажется от такого.
Нойда относилась настороженно, ну да её кота была далеко, сама она не приходила, а когда Сату или Эркки приносили ей еду, только смотрела пронзительно, переворачивала их мысли, а потом роняла: следите за ним, плохо, если уйдёт. А почему плохо — не говорила.
Матвей сидит за столом в кабинете профессора, перебирает бумаги. На спинке кресла висит домашняя бархатная куртка. На столе — набор трубок, массивный чернильный прибор, записки, карты, лупа... Матвей наконец находит то, что искал — толстую тетрадь в коленкоровой обложке — дневник. Да, здесь... Он листает страницы. Где-то была нарисованная профессором карта... там ещё координаты, он точно помнит...
Стало жарко. Матвей встал, чтобы приоткрыть окно — и обнаружил себя на лохматой шкуре то ли в чуме, то ли в шалаше: посередине очаг, в крыше дыра, небо видно...
Потряс головой, приходя в себя. Да, он же здесь, в этом гостеприимном племени, невесть как занесённом из прошлого. Или это его самого занесло в прошлое...
Уже несколько дней он вот так, проснувшись, не сразу понимает, где находится. Впрочем, наяву он тоже это не очень понимает. Он шёл точно по карте, сверяясь со всеми записями профессора. Наверное, где-то кто-то из них ошибся — Матвей забрёл в болото, еле выбрался, а к вечеру его начало лихорадить. Он прилёг отдохнуть под деревом, благо, было тепло и сухо — и, видно, забылся в горячке.
Очнулся в этом вот чуме. Люди — странно одетые, похожие одновременно на чукчей и индейцев, какими их изображали в книгах знаменитые путешественники. Они долго допытывались на малопонятном языке, откуда он взялся, и кто такой. Он тоже хотел бы узнать, выкрали они его, пленили — или спасли. Но лихорадка мутила ум, слова путались, и он оставил попытки. Пришла высокая немолодая женщина с длинными растрёпанными волосами — они называли её нойда — смотрела на него злыми глазами, говорила что-то нараспев, потом махнула рукой и ушла.
Его оставили в селении. Нет, это даже не селение — всего несколько чумов-кота, далеко отстоящих друг от друга. Люди жили обособленно, вместе собирались редко — только для большой охоты.
Выхаживали Матвея юноша с девушкой — брат и сестра, и пожилая женщина — их бабушка или мать, он сначала не понял. Его поили отварами, натирали каким-то жиром, пели над ним что-то протяжное — наверное, заговоры. Язык был незнакомый, но постепенно приходя в себя, Матвей начал различать слова из диалекта лопарей и порадовался, что учил его не зря. Вскоре он довольно сносно общался со своими спасителями.
Окрепнув, несколько раз порывался уйти. Но ему не давали, да и хорошо, наверно: и карта, и компас остались там, где он впал в беспамятство, вместе со всем остальным.
Положение практически безвыходное. Будут ли его искать? Вряд ли, скорее всего, пару дней побродят в окрестностях, может, наткнутся на вещи, решат, что медведь задрал или болото утянуло. Разве что удивятся, почему не стрелял.
Он жалел уже, что не открылся хотя бы попутчикам. Но тайна была так заманчива, перспективы рисовались головокружительные, а судя по запискам профессора, нужное место было всего в паре пеших переходов от их последней стоянки. Он самонадеянно решил, что за два дня обернётся. И честь открытия будет принадлежать ему! А может, не только честь, но и что-то гораздо более материальное — профессор предполагал...
— Ты был в своём мире? — спросила Сату. Матвей кивнул. Сату была милая, её совсем не портили чуть раскосые глаза и слишком резко очерченные скулы, наоборот, придавали какое-то диковатое очарование.
— Иди есть, — она придвинула к угасающему очагу охапку сена, легко поднялась, принесла с подобия полки у входа деревянную миску с деревянной же ложкой и стала набирать из большого котла похлёбку.
— А где все?
— Ходят. Ягоды, грибы... Нойде отнесут. Ешь.
— Я бы тоже хотел... ходить.
— Тебе нельзя. Нойда сказала — здесь живи. Здесь тебе хорошо.
— Мне к своим надо, домой.
— Это хороший дом, тёплый. Мы свои.
И что дальше делать?
Матвей хлебал горячую густую жидкость со вкусом копчёного мяса и каких-то кореньев и вспоминал рассуждения профессора о племени, ушедшем за Полярный круг и поселившемся в тёплой долине, чудом избежавшей обледенения. Он, говорил, что там, возможно, есть горячие источники, создающие мягкий климат.
Русское географическое общество отправляло несколько экспедиций, все они вернулись ни с чем. Профессор Штерн утверждал, что просто не там искали. Исследователи определили для себя район в окрестностях Новосибирских островов, и поиски велись именно там. Экспедиция барона Врангеля, потом открытие островов Де-Лонга вроде бы подтверждали эту гипотезу, укрепляли её и наблюдения за перелётными птицами, и миграция северных оленей.
Но за без малого сто лет никто благодатную землю так и не обнаружил.
Профессор же был убеждён: искать надо гораздо западнее, ближе к Гренландии и Исландии. А в дневнике он записал, что, скорее всего, загадочная земля — не остров, а часть материка, и находится она в Лапландии, в официально необитаемой её части, лежащей за Полярным кругом. На пути к ней много озёр и болот, часть самой Лапландии покрыта вечной мерзлотой — и поэтому до сих пор никто из внешнего мира на эту полумифическую землю не наткнулся.
Ушедшее племя, очевидно, обитало там раньше, ещё до обледенения, и нынешние его представители знали об этих краях по преданиям, а в трудные времена решили вернуться на землю предков.
Причиной послужило, судя по всему, присоединение Финляндии к Российской Империи и желание имперских наместников привить местным русский язык и приучить их к русской культуре. А возможно, свою роль сыграла попытка Церкви обратить живущих там полуязычников — полупротестантов в православие.
Штерн, при всём научном идеализме, не чурался и материального. Он предполагал, что переселенцы, подобно русским староверам, забрали с собой древние религиозные тексты и предметы культа, которые могли представлять огромную ценность. Эти свои мысли он не доверил даже дневнику, но как-то в минуту душевного расположения, чему поспособствовал также хороший коньяк, разговорился с Матвеем, который к тому времени уже больше трёх лет работал у него секретарём. Неизвестно, помнил ли профессор их разговор, только больше он ни словом на эту тему не обмолвился.
Матвей был служителем общественной библиотеки в Вильне. Штерн часто приходил туда работать, набирал гору книг и делал выписки, заказывая попутно новые и новые тома. Матвей терпеливо приносил ему требуемое, несколько раз спросил, что означает какое-то слово в названии. Профессор, со свойственным многим учёным энтузиазмом, объяснял. А потом вдруг предложил молодому человеку работу — и Матвей согласился. У него не было родных, он снимал комнату, а профессор звал его поселиться в прекрасном доме за городом. Сам Штерн жил, что называется, на два дома: иногда уезжал в Вильну на несколько дней, по делам Русского Географического общества. Останавливался в гостинице, где у него был забронирован постоянный номер. Он даже перевёз туда часть вещей на случай вынужденной задержки в городе.
Матвей оставался один в большом доме с прекрасной библиотекой, приводил в порядок бумаги, читал и мечтал — о путешествиях, о важных открытиях, о славе, чего греха таить. Потом спохватывался: уже не мальчик, есть хорошая работа, потихоньку копятся деньги, надо думать о семье, о доме — пусть не таком богатом, как у профессора, но о своём. Дети, книги, уютная и спокойная жизнь... Дальше становилось скучно. И он снова погружался в мир, нарисованный очередной прочитанной книгой.
Штерн, одержимый своей идеей, занялся подготовкой экспедиции. Официальная цель — поиск затерянной в полярных льдах территории — скорее всего, острова, подобного Исландии, но меньшего по размерам, возможно — потухшего вулкана, чьё тепло способствовало сохранению реликтового мира.
Матвея профессор с собой не брал: на него были возложены обязанности по сохранению порядка в доме, и, кроме того, ему вменялось разобрать рукописи и наблюдения за последний год и занести всё в каталог. Работа предстояла немалая, к возвращению экспедиции её желательно было закончить — и Матвей принялся за дело с первых же дней отъезда Штерна. Месяц, максимум два, в его распоряжении, бездельничать некогда.
Но шёл уже четвёртый месяц, а экспедиция всё не возвращалась. Друзья и коллеги Штерна настаивали на поисках. Первая поисковая группа вернулась ни с чем. На заседании Общества, посвящённом результатам, вернее, отсутствию результата, все склонялись к тому, что участники экспедиции, скорее всего, погибли.
А Матвей, посвятивший много времени изучению записок профессора, понял, что это его шанс.
Не сразу, но он сумел убедить почти всех, что нужна ещё одна экспедиция, что Штерн с товарищами мог остаться на найденном острове по каким-то непредвиденным причинам.
Особого энтузиазма это предположение не вызвало, и всё же председатель общества внял доводам молодого человека и даже выделил ему средства и некоторое оборудование. В остальном, сказал, полагайтесь на свои силы. Я, конечно, верю в Вас...
Подробности маршрута, закупка снаряжения, состав новой экспедиции — это членов общества, равно как и председателя, судя по всему, не интересовало. Риск для исследователя дело обычное. Матвей молодой, здоровый, сильный — почему бы не рискнуть? К тому же, он многим профессору обязан. Так что дело благородное. А мы, мол, уже и так помогли, чем могли.
Двое бывших однокурсников согласились идти с ним. Уже в Финляндии наняли двух проводников-лопарей — и в качестве переводчиков, и местность знают неплохо.
Поначалу складывалось всё отлично: до границы с Лапландией добрались быстро, без приключений. По дороге практиковались с проводниками в языке лопарей и немного в финском. Во всех обитаемых местах расспрашивали о пропавшей экспедиции — безрезультатно. Местные жители встречали их дружелюбно, но ничего обнадёживающего рассказать не могли. Матвей решил, что профессор, возможно, пошёл другим путём, избегая лишнего внимания.
В самом северном селении — хутор, всего три дома — остановились на ночлег. Хозяин, пожилой грузный мужчина из лопарей, гостям обрадовался, расспрашивал о Вильне, о «большом мире». Сказал, что дальше к северу жилья нет, только зимовки охотничьи, да и тех немного, места опасные. Болота там гиблые, лес скоро на нет сходит, дальше тундра, сопки, мерзлота.
Энтузиазм спутников Матвея угасал, все склонялись к тому, что Штерн с товарищами сгинули где-то в болотах, и искать их смысла нет. Сам Матвей радовался: по карте выходило, что заветное место уже совсем близко. Он легко согласился, что дальше идти неразумно и даже опасно. Но убеждал товарищей задержаться на два дня, обойти ближайшие окрестности, на всякий случай — вдруг экспедиция Штерна проходила стороной, оставила какие-то следы. Хозяин, правда, отговаривал: не прошли бы они мимо, там лес такой, не пробраться. И озеро — лодок же у них не было? Ну вот, пришли бы сюда лодки искать. А с другой стороны — болото. Не найдёте вы ничего там. Товарищи Матвея и оба проводника хозяина поддерживали. Матвей заявил, что тогда пойдёт сам, а остальные пусть его дождутся, если хозяин не возражает. Оставить у себя ещё на несколько дней таких интересных собеседников тот был готов с радостью, желания идти с Матвеем никто не выказал — и вопрос решился. К лучшему, конечно, как он тогда подумал.
Дверь коты распахнулась. Вошла Айно с заплечным мешком, тяжело плюхнула его у входа:
— Посмотри там.
Сату занялась принесённой добычей, а пожилая женщина устроилась у очага рядом с Матвеем.
Расспросить её? Она может знать что-то из прошлых времён, не историю, конечно — откуда? Но вдруг здесь уже были какие-то экспедиции или она помнит рассказы о тех, кто сюда приходил — если приходил. Или расскажет, что это за место такое...
— Край Тысячи озёр.
Матвей вздрогнул. Он спросил вслух? Уже не в первый раз казалось ему, что Айно читает мысли.
— Ты не должен отсюда уходить, потому что тогда придут другие.
Точно, читает...
— Но я не могу остаться здесь навсегда, мне надо домой!
— Один ты, не ждёт никто. Женщины нет, детей нет. И дома нет тоже.
— Женщина...
— Если женщина любит, она дарит тебе дитя.
— Не понимаю, какое это имеет значение. Я просто хочу вернуться.
— Твой мир — наша смерть. Ты вернёшься, он отыщет нас по твоим следам, и нас не станет. Ты один. Останешься здесь. Есть дом. У тебя будет любимая женщина и сын. Мы приняли тебя, ты наш.
Матвею стало не по себе. Остаться здесь, фактически среди дикарей? Жить в этом чуме-шалаше, с дырой в крыше и огнём посередине? Никогда больше не увидеть нормальных людей, не читать книг, не устраивать пирушки с друзьями, наконец!
И всё же — куда он попал? Край Тысячи озёр — это Финляндия, Матвей знал. От хутора он не успел уйти далеко. До льдов не дошёл. Да и природа не изменилась. Профессор предполагал, что это будет «райское место», с очень тёплым климатом, с реликтовой флорой и фауной. Но здесь всё такое же: сосны, ели, берёзы да осины. Разве что лес гуще, а старый лопарь говорил о сопках и тундре. И климат, вроде бы, ничем не отличается. Нет здесь никаких древних животных. Белки да зайцы. Где-то в глубине леса, может, медведи. Матвей их не видел, но шкура, служившая ему постелью, точно не мамонта — медвежья. Такая же лежала под столом в кабинете профессора, чтобы ноги не стыли.
Люди... да, диковаты, но не дикари, конечно. На староверов не похожи: не собираются на молебны, ни икон, ни книг священных. Живут просто, бога если и чтят, то незаметно, даже нечисть языческую поминают редко, больше вроде как в поговорках — дань традиции, значит.
Живут обособленно? Ну так и они со Штерном тоже жили далековато от других людей — профессор любил одиночество, не терпел прохожих—проезжих, даже живность разную предпочитал только в книгах разглядывать.
Матвей усмехнулся, вспомнив, как Штерн чуть не нос к носу столкнулся у своей калитки с коровой. Молоко в каше профессор любил, а вот коров живых — не очень. Отправил тогда Матвея найти, чья это корова нарушила границы, и строго-настрого предупредить хозяев...
Он опять нахмурился, ощутив всю безысходность нынешнего положения.
Сату поднесла ему плошку с горячим отваром:
— Пей, твоя тоска уйдёт.
Он механически взял питьё, поднёс ко рту. Какой знакомый запах — он не мог вспомнить, что так пахло в той, казалось, уже очень далёкой, жизни, но это было что-то очень приятное...
В отделении Императорского Русского географического общества Вильны случился переполох: ответственный секретарь Голубовский, по его словам, издалека видел на улице человека, один в один — пропавший профессор Штерн. Окликнул — он не отреагировал, а может, не услышал, свернул за угол, а когда секретарь добежал до той улицы, никого уже не обнаружил.
Возможно, ошибка — но Голубовский божился, что это был Штерн, только обросший бородой и в какой-то нелепой одежде.
Послали служащего домой к профессору, за город. Ждали и строили разные предположения: он болен? Что-то случилось в экспедиции? Или всё же ответственный секретарь ошибся?