Пока не ветрена земля (часть 3)
Первая часть здесь
Продолжение вот здесь
Леса на севере Финляндии были воистину девственные, труднопроходимые. Экспедиция Штерна, состоявшая из семи человек — пятеро учёных и два проводника — пробиралась медленно и трудно, буквально прорубая себе путь. Несмотря на то, что май походил к концу, кое-где ещё даже попадались заплатки слежавшегося нерастаявшего снега.
Убеждая Географическое общество профинансировать его экспедицию как можно быстрее, чтобы успеть в навигацию, Штерн немного лукавил. Он действительно спешил, но плыть никуда не собирался. Хотел успеть до снегопадов, до того, как передвигаться станет возможным только на санях или лыжах — это потребовало бы дополнительных средств и замедлило бы весь процесс. А он торопился, нетерпение учёного-исследователя вкупе с желанием как можно скорее показать себя и получить желаемую выгоду, были почти маниакальны.
Его идея — существование «земли обетованной» в полярной зоне Лапландии — вряд ли нашла бы поддержку у коллег. Да он и не стремился о ней рассказывать. Он хотел сразу убить двух зайцев: сделать сенсационное открытие и — если повезёт — неплохо поправить своё материальное положение. Дом был заложен, а ручеёк денежных поступлений почти истощился. Если бы удалось найти то, о чём он мечтал!
План Штерна был немного... безнравственным, пожалуй. Но очень логичным. Если его и мучила совесть, то совсем чуть-чуть, в основном, из-за того, что даже своим самым близким друзьям он не открылся до конца. Только объяснил им отклонение от заявленного маршрута — объяснил просто и с присущей ему логикой: мы никуда не поплывём, потому что то, что нам нужно, с большей вероятностью находится в другом месте. Авторитет сработал — ему поверили.
Напали на них неожиданно. Никто ничего не понял, просто не успели.
Штерн пришёл в себя ночью. Он лежал, связанный, на какой-то дурно пахнущей, немного пружинящей куче. Ничего не видно, не слышно. Никакого присутствия рядом. Верёвки или ремни стягивают руки, ноги, обвивают поперёк груди. Он помнил, как из-за деревьев метнулись фигуры, его мгновенно повалили лицом вниз — он никого не смог рассмотреть — накинули на голову что-то тёмное, связали, потом ещё был удар...
Где он? Где остальные? Места, по которым они пробирались последние сутки, согласно всем сведениям должны были быть необитаемы. Да что там сведения — они и сами не обнаружили никаких следов присутствия людей, хотя искали очень тщательно.
Это не могла быть та земля, о которой он грезил — они не прошли Лапландию ещё и наполовину.
Именно здесь на несколько километров, по его расчётам, тянулась некая «полоса отчуждения», разделявшая цивилизованный мир и «первобытный» мирок" — убежище племени или нескольких племён. Здесь не должно было быть никого. Лес был необитаем, а дальше, в нескольких часах пути — болота, потом некое подобие тундры — вечная мерзлота — и только за холодными сопками, ближе к океану — долгожданное райское место.
А если разбойники пришли из обитаемой части? Но зачем? Вряд ли охотники-лопари заходили так далеко, лесов поблизости от селений много, дичи в них полно. Сюда надо идти через болота, потом в обход большого озера — путь долгий, сложный. Экспедиция добиралась почти трое суток. Зачем это охотникам? Или разбойникам... какие разбойники, чушь!
Может, он ошибся? Даже если и так, это ничего не объясняет. Искомой земли может не существовать. Тогда вся эта часть Лапландии должна быть просто необитаемой. Но она обитаема, и он, судя по всему, в плену. Закричать? Придут захватчики — и он поймёт? Вряд ли. Если бы хотели, чтобы понял, взяли бы в плен честь по чести, а не вот так, душегубски.
И где остальные? В этом странном месте он точно один.
Штерн услышал скрип, шаги, тьма возле него сгустилась. Он напряг зрение — крупная фигура, подробности не разглядеть. Почувствовал несильный, довольно приятный аромат, губ коснулась какая-то посудина с тёплой жидкостью. Мучала жажда, и он, с трудом удерживая голову, начал пить.
Ему не терпелось увидеть того, кто поил его, спросить, что от него хотят, узнать о судьбе товарищей, но посудина наклонялась, жидкость лилась в рот, Штерн глотал и глотал... Всё, теперь всё... Он с облегчением уронил голову на своё вонючее ложе, попытался выговорить вертевшиеся на языке слова. Не получилось. Губы не слушались, мысли убегали, как вспугнутые зайцы, мрак стал снова однородным, без сгустков...
Где я?
Неожиданно стало светло, и Штерн увидел себя стоящим посреди огромного зала в белой тоге, в лавровом венке, а вокруг, коленопреклонённые, фигуры в таких же белых одеждах, только лица сткрыты капюшонами. Негромко играла музыка. Лютня? Да, наверное.
Фигуры поднялись, незаметно перетекли к центру зала, окружили его, запели что-то высокими чистыми голосами — и он исчез, растворился.
Венок — или венец? — остался лежать на том месте, где только что стоял он, профессор Артемий Викторович Штерн, член Императорского Российского Географического общества, антрополог и натуралист.
Сату решилась.
Рано утром она принесла вещи Матти, разложила их на одной из полок, прикрыла сеном. Сейчас Матти проснётся...
Было немного боязно. Вдруг он всё-таки захочет уйти? Но у них есть сын... Матти очень нежен с ней, Сату, он уже давно снова стал говорить о своём мире — спокойно, будто сказку рассказывает. И он не знает, куда идти, отсюда дороги в его мир нет, он сам говорил. И Айно так думает. Правда, Эркки, хоть и принимает Матти как брата, нет-нет, да и взглянет на него с подозрением. Нойда тоже, кажется, не доверяет, но Сату несколько лун не приходила за зельем — и ничего...
Матвей открыл тетрадь в коленкоровом переплёте. Да, вот то, что он искал. Карта, нарисованная рукой профессора, координаты. Надо же, он правильно помнил! Только что толку? Он же всё равно не знает, где сейчас находится. Можно, конечно, просто по направлению... Нужно ли?
Он посмотрел на Сату, сидевшую рядом. Она напряжённо вглядывалась в рисунок, ничего не спрашивала. Хорошая, мудрая жена — чего ещё желать?
Маленький Тойво захныкал, и Сату, легко поднявшись, подошла, вынула сына из люльки, устроилась на ложе... Тойво зачмокал, а на лице Сату появилась такая светлая, такая уютная улыбка, что Матвей не выдержал, решительно отложил тетрадь и пошёл к ним.
Сату баюкала малыша, Матвей сел рядом, обнял её и закрыл глаза.
Спят большие птицы средь лиан,
Спят моржи в домах из синих льдин.
Солнце спать ушло за океан,
Только ты не спишь, не спишь один...
Штерн не спал. Он блуждал в своих видениях, краем угасающего сознания силясь найти опору, вернуться к себе, но только погружался всё глубже.
Песок, всюду песок. Он режет глаза, скрипит на зубах, забивается в ноздри. Страшно хочется пить. Верблюды идут бесконечной чередой, Штерна укачивает. Вот верблюд опускается на колени, профессор сползает с седла, обессиленно делает несколько шагов. Перед ним вода — много воды, целое море. Он наклоняется — и вода накрывает его, заливается в рот, в уши — а жажда не исчезает. Он растворяется в этой бескрайней, бездонной воде.
И снова — то ли озеро, то ли широкая река. Он на берегу, вокруг — незнакомые люди, одетые в тёмные одежды. Он не понимает, о чём они говорят. Вдруг слух выхватывает несколько знакомых слов: жертва богу, река примет, рыба...
Все замолкают, к Штерну подходит высокий человек с длинными волосами. Полумрак, невозможно рассмотреть лицо. Всё же он чувствует, что это женщина. Она что-то словно бы поёт. Но слова опять непонятны. Потом Штерна подводят к воде. Женщина кричит, люди отходят в сторону, из воды протягивается широкая ладонь, текучая, с неё льются светлые потоки. Ладонь подхватывает Штерна, тянет за собой, глубже, глубже...
Он собирает последние силы.
Матвей сидел под сосной, листал дневник профессора, перечитывал описания «райского места». Нет, он точно попал не туда. Просто вымирающее поселение — то ли лопарей, то ли вепсов, то ли ещё какой-то народности — их здесь, в Финляндии, много. А что язык разнится, так стоит приехать из Вильны в Москву, или, ещё лучше, в глухую деревню где-то на другом краю Российской Империи — столько слов заново учить придётся. Никаких артефактов, никаких реликтов здесь нет и быть не может. И стоило оно того?
Может, профессор ошибся? Или умолчал о чём-то? Он мог, сейчас Матвей это понимал.
Щекочущее ощущение, как будто за шиворот попало какое-то насекомое. Матвей поднял руку — убрать — и встретился взглядом с нойдой.
— Тебе надо уходить.
Слова прозвучали в голове, движения губ нойды он не уловил.
— Почему?
Она не ответила. Смотрела на него жутковатыми прозрачными глазами, ждала чего-то.
— Зачем?
Нет, она всё же шевелила губами, едва заметно:
— Так хотят боги.
Боги... Он перестал думать о боге с того времени, как бог перестал думать о нём: не услышал, не понял, не помог, и Матвей остался один. Больше он с богом никаких дел не имел.
— У меня сын...
— Эркки позаботится о нём. А тебе надо уходить.
— Ну почему вдруг?
— Мы пойдём дальше, нельзя здесь оставаться. Ты не выдержишь.
Матвею стало обидно: он молодой, сильный — и не выдержит того, что под силу женщинам?
— У тебя нет желания, ты другой.
Да, он другой, это он чувствовал. И ещё ему, кажется, хотелось вернуться. Он видел сны и грезил наяву. И тосковал.
Лицо нойды неуловимо изменилось. Матвей вдруг подумал, что она — просто усталая женщина, и ничего жуткого в ней нет. Страх ушёл, пришла... жалость? Сочувствие?
Он встал, сделал к ней шаг и спросил:
— Поможешь?
— На тёмную луну, утром. На поляне.
Исчезла, как луч, скраденный тучей.
Уходить... Он думал об этом с тех пор, как Сату принесла его вещи. Морок рассеялся, всё встало на свои места. Он — чужак, случайно занесённый в иной мир, у него нет здесь будущего, надо возвращаться.
Из коты вышла Сату с малышом. Сын, Тойво. Его кровь. Уйти — и оставить сына? Остаться — и потерять себя, навсегда стать Матти? И что он может дать сыну кроме пустых картинок — воспоминаний об исчезнувшем навсегда для него самого и недостижимом для сына мире?
— Нойда сказала, тебе надо уходить...
— Да.
Сату подошла к нему совсем близко, заглянула в глаза:
— Это потому, что я принесла тебе...
— Нет, ты ни при чём.
— И я перестала варить тебе зелье...
Он дёрнулся. Вспомнил питьё, которое она регулярно готовила — так вот оно что!
— Ты... ты травила меня? — он почти закричал.
— Нет! Нойда сказала, ты будешь здоровый, сильный, уйдёт тоска, и я смогу подарить тебе сына!
Она тоже кричала, слёзы текли, глаза — как вода лесного озера.
Он хотел ответить что-то резкое, но заплакал Тойво, и Матвею стало стыдно. Чего он хочет от этой женщины —девочки? От этой дикарки, которая верит старой колдунье?
Он обнял их — свою женщину и сына, подумал, что тоже хотел бы заплакать, но не умеет. Щекотное ощущение на шее появилось снова. Он нащупал там что-то: кусочек коры, просто кусочек коры...
Утром он нашёл у сосны, где сидел накануне, берестяной пестерь.
Штерн злился. На себя, на Матвея, на неведомую болезнь, отнявшую у него память — слава богу, не всю, но очень важную часть.
Он не знал, что отвечать на вопросы об остальных членах экспедиции, и понимал, что кое у кого могут возникнуть подозрения... Они были и у самого профессора.
Он подозревал своих спутников в том, что те как-то разгадали его планы, добрались до заветного места, а его отравили и бросили умирать — и он только чудом спасся.
Он подозревал Матвея: пошёл искать его? Нет, он пошёл искать затерянную общину, ценные книги и прочее — воспользовался его, Штерна исчезновением и решил присвоить открытие. Это подозрение только окрепло, когда профессор не обнаружил дома своего дневника.
Мальчишка, наглец! И он сам — ну как можно было так опростоволоситься! Почему не забрал дневник с собой? Штерн уже забыл, что никаких достоверных данных в дневнике не было — так, фантазии. И карту он рисовал по памяти, ни с чем не сверяясь. Просто размышлял, предполагал... Всё действительно необходимое для поисков было у него с собой. И эти записки он не показывал даже членам экспедиции, по сути ведя их втёмную. Они доверяли ему — и не вмешивались, не спрашивали, поскольку всё шло хорошо... до... до чего?
Штерн вдруг с ужасом осознал, что оборудование, записки, приборы, даже члены экспедиции вместе с проводниками пропали бесследно.
Что теперь — отказаться от мечты, от возможной славы, от денег, которые так нужны?
Надо попытаться ещё. А если?.. Как, как вспомнить, понять, что же произошло?
Род Альгиза ушёл в дикие места два года назад. Жить в деревне стало невыносимо. Новые порядки ставили под угрозу само существование его семьи.
Поначалу Альгиз хотел попасть в цветущий край, лежащий за полярными льдами, о котором рассказывала ему прабабка, но уже через несколько дней пути понял, что задача непосильна. Сам он немолод, как и жена, дети хоть и хвастались силой, но ленивы и нетерпеливы. Да и есть ли ещё та земля? Может, уже давно затянули её толстые льды, залил холодный океан...
Он отвёл семейство на значительное расстояние от людных мест, выбрал сухую возвышенность с видом на озеро. Рыбалка, охота — всё как всегда, но нет никаких урядников, старост, никого, кто будет указывать, как им жить.
По правде сказать, хорошо бы, если бы кто указал — Альгиз не справлялся с сыновьями, даже с младшими, подростками. О старших и говорить нечего. В их тёмные дела он старался не мешаться. Удивился, когда согласились уйти из деревни — гулять уж очень любили, хотя все четверо были женаты, у старшего двое детей, а всё равно то к одной, то к другой девице в гости заглядывали.
Но пошли, вроде даже радовались. Только далеко не хотели уходить. Отец понял, почему, да, к несчастью, не сразу.
Альгизу нездоровилось, он лежал на стожке под деревом, смотрел на звёзды. Молился — и тут шум, возгласы: сыновья почти волоком тащат связанных людей с мешками на головах. Четверых положили на траву, самого младшего из братьев поставили охранять, хотя куда и как бежать — непонятно. Пятого забрала жена старшего сына, ноги развязала, повела к озеру. Ещё двое пришли сами, поговорили о чём-то с братьями, получили то ли мешок, то ли свёрток и тихо исчезли.
Он хотел было спросить, приподнялся, но старший рыкнул:
— Не твоё дело!
Альгиз лёг обратно и затих.
Жена утверждала, что старшая невестка — гейду, ведьма настоящая, а он не верил. Говорил, время нынче другое — какие гейду, какие нойды, ты бы ещё сайвугудчи вспомнила — глядишь, помирать станем, так и пригодится. Зря не поверил.
Тех четверых наутро развязали, что-то объяснили, бросили по куску лепёшки, поставили жбан с водой. Потом забрали их одежду, дали обноски свои.
Средний брат повёл их к лесу,
Мать спросила робко: что за люди?
— Рабы наши будут, работать будут.
— Некому, что ли, у нас работать?
— Теперь есть кому, — расхохотался сын.
Пятого не было видно.
Через два дня жена рассказала Альгизу, что человека того держат в большом коробе, невестка поит его варевом, которое сама готовит, и что вроде бы хочет принести его в жертву Тшадзе —Олмаю, Речному богу, чтобы лучше ловилась рыба.
— Она сошла с ума! Я же говорила — она гейду, так и есть. И сумасшедшая!
— Они все сошли с ума. Мы ничего с тобой не сможем. Даже уйти. Я уже не дойду обратно. А если скажем слово — убьют нас...
— Нас и так убьют. Когда совсем работать не сможем, убьют, чтобы не кормить...
Айно гладила спящую Сату по лёгким светлым волосам, покачивала люльку, бормотала: Уходит он. Правильно, что уходит. Не будет счастья. Ни ему, ни девочке моей. Чужак... Мальчонка хороший, боги охранят его, мы уйдём в светлый мир, там никто не обидит детей моих, всё будет хорошо... Эркки успокоится, жену себе возьмёт. Будут у меня ещё внуки. И Сату... Там, в светлом мире, есть наш народ, я знаю. Там Сату станет счастливой. Айно зашептала быстро-быстро, подняв глаза к небу. Неяркая звёздочка подмигнула ей, зашуршали ветки сосны по крыше коты. Прислушайся к голосу леса, под которым ты живёшь...
Прошёл уже почти год со дня его возвращения, а Штерн нет-нет, да ловил на себе косые взгляды. И вроде бы никто не обвинял его напрямую, но он знал, что за его спиной продолжаются разговоры: вот, мол, загубил людей. Сам-то вернулся. Говорит, что не помнит ничего, да кто ж его знает...
Самые беспокойные требовали отправить новую группу на поиски. Осторожные убеждали, что это бессмысленно. Профессор не помнит, где они были. Никакие записи не сохранились. Что ж теперь, всю Финляндию прочёсывать? На это ни сил, ни средств... И потом, если столько времени прошло, а пропавшие никак нигде не объявились — значит, нет их в живых уже.
Такова судьба исследователя, — вздыхая, говорил председатель.
Отслужили панихиду — и на этом, вроде бы, всё. Но у Штерна в мозгу занозой сидела мысль о Матвее. В Обществе Матвея знали плохо, вспоминали редко, а сам профессор не забывал ни на минуту. И двояка была эта память: он привязался к молодому человеку, если и не как к сыну, то как к домочадцу, чьё присутствие скрашивало его одиночество. И — противоположное, пожалуй, чувство — что-то похожее на зависть. А вдруг он дошёл? Вдруг ему повезло? И не спешит обратно, потому что там хорошо, да к тому же ждёт, чтобы здесь всё улеглось, чтобы явиться как чёртик из табакерки — вот он я! Вот моё открытие!
И он, Штерн, ничего уже не сможет доказать...
Логики в этих рассуждениях было немного, но покоя они профессору не давали. И он решил действовать.
Матвей не сомневался в том, кто принёс пестерь. Он подошёл, присел на корточки. Осторожно откинул край и заглянул: потемневшие, кое-где по краям обгоревшие листы, сшитые, без переплёта — рукопись? Руки почему-то задрожали. Бережно, стараясь не смять и так ветхие уже страницы, достал. Запах... Да, снова этот запах. И он вспомнил: так пахло в кабинете одного из коллег Штерна. Они тогда ездили в Хельсинки, в Императорскую Академию. Профессор читал там цикл лекций по антропологии. Принимали их в Академии хорошо, и по завершении ректор даже пригласил обоих к себе домой. Показывал свои коллекции, в том числе и старинные рукописи. Поил каким-то особенным напитком, изготовленным его дочерью по древнему рецепту.
— Пейте, это питьё освежает мысли и даёт силу, особенно мужчинам, — смеялся он.
Насчёт мужской силы Матвей не слишком был озабочен, а вот в мозгах и правда прояснилось.
Но сейчас всё было наоборот: мысли скакали, предположения одно нелепее другого строились и тут же рушились, даже дыхание сбилось.
Он всмотрелся в надпись на титуле. Язык, похоже, финский, хотя начертание букв немного непривычное. Но он точно видел подобное — там же, в Хельсинки. Псалтырь, переведенный на финский Микаэлем Агриколой. Ректор рассказывал, что Агрикола перевёл весь Новый Завет, а вот Ветхий не успел или, может, не отдал в печать — словом, издана только небольшая часть из Книги Пророка Даниила, она вошла в Псалтырь. Ректор показал им как раз одно из первых изданий, напечатанное ещё при жизни Агриколы, в 16 веке.
Но то, что Матвей сейчас держал в руках, было рукописью, и начиналась она со слов «Ensimmainen Mooseksen kirjaa» — Первая Книга Моисея...
Этого не могло быть!
Он почти бегом направился к коте нойды.
Гейду готовила обряд по всем правилам. Жертва должна полностью утратить память, порвать все связи с этим миром, чтобы богу Реки было легче забрать её. Гейду варила напиток беспамятства, поила связанного. Потом подолгу стояла. Прислушивалась. Он метался, говорил что-то на своём языке — значит, ещё помнит, значит, не время. Она будет продолжать, она никуда не спешит, сделает всё, как положено, Тшадзе-Олмай примет жертву, и у них будет много-много рыбы.
И вся семья наконец-то признает, что она настоящая гейду, а может, даже нойда. Тогда можно будет вернуться в деревню.... Дальше её фантазии пока не хватало, но она точно знала — там, в деревне, она себя ещё покажет!