Мы будем жить вечно. Часть четвёртая
Я пролетел всего несколько метров.
Удар о что-то податливое, но неровное заставил меня судорожно сжаться. Через пару секунд я понял, что дальнейшее падение во тьму не грозит. Осторожно распрямив руки и ноги, попытался нашарить вокруг хоть что-то понятное и опознаваемое. Тьма была настолько полной, что даже моё новообретенное зрение не могло помочь. Сможет ли осязание дать хоть какую-то информацию?
Сперва я наткнулся на какие-то тряпки, горой лежавшие подо мной и вокруг меня. Я путался пальцами в лохмотьях, попадая в темноте то на грубую шероховатость какой-то дерюги, то на атласную гладкость, то на хлипкие обрывки чего-то полуистлевшего. Пока ладонь моя не ухватилась за ледяную поверхность человеческой плоти.
Инстинктивно одернув руку, я сжался и с бешено бьющимся сердцем попытался отпрянуть. Тут же снова наткнувшись уже на следующего мертвеца. Стараясь не завыть от страха, я вскочил на ноги, и оскальзываясь и падая, попытался выползти из этой ужасающей груды. Но они были везде!
Ледяные, несгибающиеся руки и ноги, торсы и головы... Маленькие, большие... Я ползал по ним, словно огромная муха, стараясь не дышать, не касаться, не думать... В голове моей всплыли рисунки, покрывающие стены верхней пещеры. И те горы тел, что неведомый мне древний художник навеки высек в неподатливой плоти камня. Я представил, как вечно брожу по этим курганам, бесцельно кружа между сотнями и сотнями незнакомых мертвых людей.
И в этот момент со всего размаху врезался в стену, в панике даже забыв выставить вперед руки. Боль от удара немного отрезвила меня. Похоже, эта яма была куда меньше верхнего каменного мешка. Осторожно поводив руками, я нащупал лишь неровную поверхность — ни резьбы, ни каких-либо украшений. Судя по всему, это была просто дыра в скале, куда скидывали останки тех, кто дождался конца своего служения. Была в этом какая-то злая ирония. Ледяной холод и сухость, видимо, сохраняли тела от разложения. Но вечной жизнью тут и не пахло.
Кстати, а как же запах? Я осторожно принюхался, позволив себе осознать, что мертвецы не могут не пахнуть. И попытки задержать дыхание тщетны: мне придется дышать, чтобы выбраться отсюда. Сухой воздух подземелья щекотал ноздри и горло, пытаясь заставить меня закашляться. Но — к моему удивлению — смердел отнюдь не оглушающе. Это был, скорее, застарелый запах скотобойни, нежели выворачивающая липкая вонь разложения.
Я осторожно побрел вдоль стены, ощупывая её руками. И в какой-то момент осознал, что крики наверху стихли. Тишину нарушал лишь шорох моих ладоней по камню и стук подошв. Я остановился и прислушался. И вдруг почувствовал ЕГО. Невольно закрыв глаза, я будто раздвоился: одна часть меня стояла в полной темноте, опершись о стену. А вторая — принюхиваясь — смотрела в черный колодец воняющей застарелой смертью дыры. Стараясь почувствовать, уловить по малейшим колебаниям воздуха местонахождение последней жертвы.
И пока одна моя часть слепо водила уродливой башкой, растопырив красноватый нимб кожистого нароста на затылке, вторая скользнула сквозь мрак и холод, вплотную подойдя к невидимой, но ощущаемой груде тел. И попыталась втиснуться между ними. Чтобы уйти, исчезнуть, раствориться... и не попасться.
Я до сих пор не знаю, что меня спасло тогда. Может быть, одуряющий запах свежей крови в верхнем зале. Может быть, то, что Тварь проснулась до срока, разбуженная воплями и болью, голодом и присутствием толпы. Я пролежал так, кажется, вечность, кутаясь в какую-то ветхую хламиду, неудержимо вонявшую лошадьми и тухлятиной. До тех пор, пока ищущий конус внимания сверху не исчез. А я вновь не вернулся в свое продрогшее и затекшее от долгой неподвижности тело. Мне стало понятно, что Тварь наверху не видит и не чувствует меня так, как чувствую ее я. Наша связь не была двусторонней: древний бог лесных людей лишь чуял чье-то присутствие — не более.
Но и этого ему хватит, чтоб со временем найти кошку в темной комнате. Я вновь осторожно пополз к стене и продолжил свое путешествие по замкнутому кругу. Несколько раз я натыкался на что-то совсем древнее — под моими руками оно рассыпалось в прах, в пыль, липнувшую к полным ладоням, першившую в горле. Пока вдруг под ногой не звякнуло что-то металлическое. Со все возрастающей надеждой я нащупал холодный ствол ружья. Стараясь не шуметь, поднял его и замер, снова прислушиваясь. И постояв, снова продолжил путь, крепко сжимая в руках оружие.
Я все же нашел выход.
Банальную дыру, полого ведущую наверх. Был ли это запасной вход для тех, кто не желал тревожить спящего бога? Или то было естественное отверстие в камне, пробитое временем в его круговой обороне? Не знаю. Знаю лишь, что оно было достаточно узким и темным, чтобы я испытал все ужасы жителя поверхности: пару раз застрял, ободрал колени, бока и локти, несколько раз зацепился одеждой. И лишь когда вылез на свежий воздух из дыры в земле недалеко от церкви, понял, что проделал весь путь в древнем пальто покорителя фронтира.
Наверное, я выглядел совершенно безумно. Седой от покрывавшего меня древнего праха, в вонючих лохмотьях и с расцарапанным в кровь лицом. Крепко сжимавший отцовскую кентукки. Что это была именно она, я понял ещё на середине пути. Он гордился этой пенсильванской винтовкой так, будто сам точил этот тонкий приклад и изящное цевье. И не узнать её даже на ощупь я не мог. Как и не понять, что это значило.
Несмотря на то, что здесь, снаружи, было куда теплее, чем в ледяном подземелье, меня била крупная дрожь. Я стоял во весь рост, опираясь на винтовку, и бездумно смотрел вперед. Я хрипло дышал и смотрел. Смотрел и дышал. Пока шумное частое дыхание не превратилось в длинный всхлип. Я закрыл ладонью рот и сильно укусил себя. Но и это не помогло. Слезы градом катились по моему лицу, промывая дорожки в покрывавшем его прахе. Меня согнуло пополам, и желудок сделал попытку избавиться от содержимого. Только блевать мне было нечем. Последняя трапеза была, кажется, лет сто назад.
Я вытер рот от липкой тягучей слюны и выпрямился. Пора было уходить. И тут я вновь почувствовал ЕГО. Отчаянно рванув, попытался успеть к коновязи. Но со спокойным холодом в душе понял, что все бесполезно. Он приближался. Минуя последние ступеньки лестницы, а затем неф, Тварь лениво помогала себе крыльями, подскакивая и опускаясь в гигантских прыжках. В тот момент, когда я оказался среди храпящих от моего запаха лошадей, дверь храма бесшумно отворилась.
Я замер. И снова будто раздвоился. Стоял, до боли вцепившись в холодный металл ствола. И одновременно — медленно парил на перепончатых крыльях, ловя восходящий поток. Испытывал дикий страх — и не менее дикий восторг. Радость обретенной наконец свободы — и горечь бесконечных утрат. А потом увидел его, плавно опустившегося в десяти шагах передо мной. Лошади шарахнулись в стороны, почти визжа в безумной попытке оказаться подальше от этой летающей смерти, пахнувшей древним ночным страхом.
А я стоял, не в силах отвести глаз.
От былой красоты не осталось и следа. Он был омерзителен. Пугающ. И все же почти совершенен в своей уродливости. Он был создан для убийства — со всеми его когтями, зубами и крыльями. Для уничтожения всего теплокровного, живого и мягкого. Заходящегося страхом в его присутствии, теряющего остатки разума и самообладания. И только я стоял спокойно. Это удивило Тварь — не испугало, а лишь озадачило, заинтересовало.
Он сделал шаг ко мне. Я медленно поднял ружье. Он шагнул вновь. Я взвел курок. Не зная, что перед ним, демон мертвого народа шел легко и бестрепетно, глядя прямо мне в глаза. Еще шаг. Я прицелился. И одновременно со следующим шагом ночного гостя нажал на скобу спускового крючка. Попав ровно между глаз, которые когда-то были моими. Тварь безмолвно упала, словно подкошенная. Грохот выстрела оглушил меня на секунду. И окончательно перепугал лошадей. Рванув разом, они снесли коновязь и с диким ржанием понеслись кто куда.
Я же опустил ружье и подошел ближе к поверженному врагу. У меня не было даже мысли, что я его убил. Бессмертие невозможно отобрать одним выстрелом. Но мне нужно было оценить, сколько у меня времени. Приблизившись, я понял, что восстановиться мгновенно Твари не удастся. Посмотрев на дело своих рук, стянул с себя древние лохмотья и накрыл ими поверженное чудовище. Видеть, как медленно собираются воедино кусочки разлетевшегося мозга, я не мог.
Затем повернулся спиной к этой части моей жизни и пошагал в следующую.
Не буду врать, благородства во мне не было ни капли. Я обошел соседей и забрал все, что смог унести. Драгоценности, банкноты, часы. Я не побрезговал даже столовым серебром. К тому времени, как несколько лошадей вернулись в свои привычные стойла, я был готов. Двери хлева были распахнуты — больше я ничем не мог помочь живности. В небольшом чемодане лежало все, что я решил забрать. На моих глазах была повязка из неплотной чёрной ткани.
С грехом пополам затянув подпругу, я взгромоздился в седло и тронул лошадь. Мы пошли, не оглядываясь, чтобы расстаться ещё не дойдя до города. Продать лошадь, не вызвав подозрений, у меня бы не получилось. Хлопнув гнедую по крупу, я зашагал, покачивая увесистой поклажей. И вновь даже не оглянулся — когда сзади раздалось негромкое ржание.
Впереди у меня были годы попыток выжить. Я побирался, используя свое особое зрение, чтобы и вызывать жалость плотной повязкой на глазах, и не рисковать, оставаясь без способов оценивать окружающий мир. Учился всему, чему меня мог научить жестокий мир едва освоенного Запада. Отчаянно торговался за каждую безделушку из своего тайного запаса. И раз за разом проигрывал, уступая, когда чувствовал, что покупатель готов вызвать законников.
К тому моменту, когда я вновь почувствовал ЕГО присутствие, у меня были скоплены деньги на билет через Атлантику. В 20 с лишним лет немногое может порадовать вас в морском путешествии. Я спал, блевал, снова спал, пытался что-то поесть и окончательно не сойти с ума в крошечной клетке дешевой каюты. Меня обуревали воспоминания и дурные сны. И хотя я знал, что время его не пришло, мне не удавалось отделаться от ощущения, что бежать бесполезно.
Спустя положенный срок мы причалили в грязном, пропахшем рыбой и тухлой водой порту. Вокруг сновали сотни людей. Меня толкали, ругали, отодвигали и просто молча задевали плечами. А я стоял, не в силах отвести глаз от своего нового дома. Впереди опять были годы борьбы за себя и свою жизнь. А пока я просто стоял, хрипло и тяжело дыша. Как тогда.
Мне не сразу стало понятно, чем стоит заняться. Пока я жадно искал возможности выбраться из цепкой ловушки нищеты, мимо проходили, пробегали и медленно проплывали тысячи разных людей: плохих и хороших, добрых и злых, безразличных и участливых. И все они хотели только одного — жить дальше. В счастье или в горе, в болезни или в здравии. Покинуть этот безумный город решались единицы, а остальные отчаянно цеплялись за жалкие свои дни и ночи, боясь потерять хоть час один из них.
И тогда я понял, что могу пообещать им, чтобы они сделали меня своим... пастырем? Я начал учиться. Сначала вольным слушателем, потом действительным членом Медицинской академии. Тут-то и пригодились чуткие длинные материны пальцы. А еще — мои глаза, которые я теперь прятал за стеклами черных очков. Я видел, я знал, что происходит у пациентов внутри! Так же точно, как ранее — во тьме подземной пещеры — видел под ногами истертые каменные ступени.
Мне нужны были лишь несколько тренировок. Тогда, в 1888 году, Лондон не был тем местом, где начинающий хирург легко получит доступ к образцам анатомического театра. Зато в избытке давал возможность поближе познакомиться с живой плотью. Точнее, бывшей живой до встречи со мной и моими умениями.
Жалею ли я о тех днях? Нисколько. Сейчас, стоя во главе крупной высокотехнологичной компании из первого эшелона MedTech-отрасли, я вижу, откуда и куда я пришёл. И знаю, зачем я сделал каждый из своих шагов. Во имя чего вот уже больше сотни лет я строил по кирпичику свою империю. Меняя имена и страны, внешность и привычки. Неизменно чувствуя только одно — его жажду. Где-то там, далеко, в центре забытого всеми нигде, древнее зло ждет свою новую жертву. И каждую ночь зовет меня.
Но лишь на 23 дня каждые 23 года его зов обретает силу, которой я не могу противостоять. И только тогда я не могу отказать себе в маленьком удовольствии. Но близится день, когда я буду свободен и от этой постыдной слабости. День, когда я буду готов рассказать все своим детям и внукам, показав им эти записи. А затем найти в сердце холмов Флориды эту тварь, чтобы вырвать у нее тот самый секрет.
И тогда мы — мы все — будем, наконец, жить вечно!
Часть первая.
https://alterlit.ru/post/69091/
Часть вторая.
https://alterlit.ru/post/69092/
Часть третья.
https://alterlit.ru/post/69093/
-
311113110301