Мы будем жить вечно. Часть вторая
«Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц май. День 16.
Мерри переживает. Тяжко, не могу пока объяснить. С ней все в порядке, а малец сам не свой уже неделю. Поеду на ярмарку, возьму его.
Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц май. День 31.
Пропал мой Кентукки. Обыскал все, ругался. Спрашивал Мерри.
Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц июнь. День 4.
Она ушла».
Мне нечего сказать. Просто в один из дней матери не оказалось дома. Отец ездил в город, поспрашивал. Но, как я понял, не слишком усердствовал. Из соседей почти никто так и не узнал, как и куда она пропала. Разговаривать об этом со мной не посчитали нужным. Однажды отец поднял меня раньше обычного и сказал, что теперь я должен делать больше. А сам взялся за готовку. Завтрак стал ещё однообразнее, чем раньше. Но мне было все равно.
Уже потом, пару месяцев спустя, я разбирал вещи: доставал тёплое, убирал летнее. И нашёл в материном шкафу 4 пары перчаток, без которых она никогда не появлялась. Мне сложно было решить, пропало ли что-то из белья или платья — кажется, все скудные деревенские её наряды были похожи один на другой. Но эти перчатки натолкнули меня на странные мысли.
Через пару дней я, словно невзначай, спросил у отца, увезла ли мать с собой хоть что-то. Сделал серьёзное лицо, проворчал, мол, возможно, зимой что-то из этого нам может понадобиться. И неплохо было бы прикупить все заранее. А сам наблюдал за его реакцией. Отец потемнел лицом, помолчал, а затем быстро вышел из кухни, где мы обедали. Скоро я услышал, как он ходит и чем-то стучит наверху. Затем все стихло. Поднявшись по лестнице, я застал странную сцену: на полу лежало белье, вытряхнутое из ящика комода. В самом же ящике было вынуто дно, а отец сидел на полу, перебирая какие-то бумаги.
Минуту, а то и больше, он не обращал на меня никакого внимания. Целиком погруженный в свои мысли, бесцельно перекладывал содержимое тайника. Затем словно очнулся, быстро искоса глянул и сложил вещи обратно. Через мгновение все было как обычно, лишь отцовы сапоги дробно застучали по лестнице. В ту ночь он впервые не ночевал дома.
И уж конечно, меня тогда ничто не могло заставить не заглядывать в тайник. Так я узнал, что полное имя матери — Марта Мария Глория Кунц. А венчались они с отцом в городской церкви — так было записано в документах. Там же лежала моя метрика и многое другое. В тот раз я мало что понял. Но до утра разглядывал пожелтевшие листы, перебирал шелковистые лепестки хрупкого флердоранжа в выгоревших цветных лентах, щелкал застёжкой простенького серебряного медальона со щекастым младенцем внутри. Там же остались и незатейливые женские украшения — пара резных гребней, тонкие узорчатые колечки и брошь из яркого переливчатого стекла.
В ту долгую ночь я прощался с матерью. Той, которую никогда и не знал. Мне стало ясно: куда бы она ни отправилась, обратно уже не вернётся. А возвратившийся утром отец своим молчанием подтвердил мои догадки.
«Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц сентябрь. День 3.
Был у Гельди, спрашивал. Он сказал, что все мы рано или поздно воссоединимся в Господе. Скоро ярмарка.
Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц сентябрь. День 18.
Попросил соседей приглядеть за скотиной, а с Мерри поехали в город. Урожай почти убрали, помогли и Кроптоны, и Леманы. Слава Создателю, сын держится молодцом.
Год 295 от Начала Сотворения Господа.
Месяц сентябрь. День 20.
Торговали удачно. На зиму закупил муки, меда, соли да керосину для ламп, да носков вязаных нам с Мерри по три пары. Справили ему новые штаны, как у городского. Сапоги ещё послужат, а весной надо менять. Были на шутейном представлении: акробаты на ходулях, да танцорки в лентах, клоуны раскрашенные. Мерри не понравилось. Зато от стрелков было не оттащить. Увидел там индейца в уборе, сделался как сам не свой. Всё расспрашивал, кто да почему. Рассказал ему дорогой про лесных людей».
Та ярмарка за годы совершенно стерлась из моей памяти. Были ли там клоуны или акробаты? Какие мы купили штаны? Встретили ли там знакомых? Но отцовский рассказ я помню. А еще яснее — то чувство мимолетного узнавания, которое посетило меня при встрече с ярмарочным индейцем. Сейчас мне ясно, что он был едва ли полукровкой. Несчастное дитя, подобранное пестрой труппой полунищего шапито, чтобы развлекать селян своей инаковостью. Его скудный наряд, состоявший из кожаной рубахи и штанов, дополнял яркий убор племенного вождя. Но даже не он стал спусковым крючком для моих смутных догадок — а сам смуглый профиль с орлиным носом и точеными бронзовыми скулами. Исполняя какой-то ритуальный танец, тот дикарь упал на утоптанный сотнями ног дерн, раскинув руки, — и тотчас обратился в моего маленького каменного друга.
Когда мы шли с ярмарки, я — ни на что не надеясь — задал отцу вопрос. И тот, растревоженный шумом и сутолокой, довольный торговлей и покупками, вдруг ответил мне. И пока мы мерно тряслись по ухабам дороги, рассказывал историю этой земли. Не скупыми словами хроник, но словно сказку — уснащая подробностями и деталями. Что из рассказанного им было правдой? Думаю, немногое. Но в тот момент благодаря рассказу моё любопытство получилось удовлетворение. А много позже мои поиски обрели отправную точку.
Вот то, что мне запомнилось:
«Давным-давно жили на этой земле лесные люди. Они не строили высоких домов и каменных городов. Но любили эту землю и бережно возделывали её. Богато росли на зеленых полях кукуруза и маис, алели помидоры, разворачивал свои плотные листья горький табак. Сыто жили лесные люди. Рожали детей и расселялись дальше. Копали и взрыхляли новые поля, поднимая заповедные ранее земли. Находя в них огромные кости древних жителей этих мест. А самые сметливые подмечали — как жирнее и богаче становится земля, если больше в ней тех костей. Время шло, и самые смелые начали охотиться за каменными останками. Глубоко копали, выворачивая древние пласты. Копали, пока...»
И тут отец замолчал. Я, почти задремавший под его мерный рассказ в тряской телеге, внезапно очнулся. И спросил, что же было потом. Он еще помолчал, затем скучным голосом закончил: «А потом пришли мы».
«Год 295 от Начала Сотворения Господа.
Месяц октябрь. День 2.
Приходил Гельди. Напоминал и торопил. Времени почти не остаётся.
Год 295 от Начала Сотворения Господа.
Месяц октябрь. День 13.
Тянуть больше некуда. А теперь, когда её нет, и незачем. Договорился с пастором, Причастие ждет Мерри в ноябре. Да поможет нам всем Господь».
Я не мог ничего сделать.
Иногда, возвращаясь во сне в тот страшный день, вновь и вновь я переживаю унизительное бессилие. Снова сажусь в тряскую телегу, что ползет мимо бесконечных осенних полей. Таких бесцветных, что они кажутся призрачными. И только небо над головой в том сне остается живым. Грозное, набухшее влагой. Оно жадно поглощает милю за милей, неотвратимо катя смоляные валы вслед за мной. Куда быстрее, чем моё убогое средство передвижения. Но так никогда и не настигая его...
«Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц ноябрь. День 1.
Я отдал Господу сына моего. Как Авраам. Дабы благословлен был народ мой в семени моем. Только Ему открыто сердце моё и моя боль».
Мы ехали вдвоем. Отец молчал, не понукая лошадь. И она тащилась кое-как по знакомой дороге, удлиняя наш путь до бесконечности. Я ли хотел, чтоб он не заканчивался, — или отец? Даже это спросить у него после всего не представлялось возможным. Тонкая жирная пыль, взбитым маслом лежавшая в колеях, назойливо облепляла все вокруг. Скрипела на зубах, сушила глаза, покрывала нестираемым пепельным налётом одежду и кожу.
Сгорбившись, я сидел недвижимо и считал, сколько раз скрипнет переднее колесо. Сбивался и начинал заново. Внутри меня будто вдруг исчезло что-то нужное, а на его месте зияла холодная пустота. Только изредка урчало в животе — и то глухо, словно испуганно. Сам же я уже устал бояться. Все те месяцы, пока я ждал, надеялся и не верил в этот конец, вымотали меня настолько, что сил сопротивляться попросту не осталось.
Да и ради чего? Все свои почти 12 лет я бился, как мотылёк в стекло лампы. Пытаясь заслужить хоть немного тепла и любви. И получал в ответ сухой хлеб родительских поучений и понуканий. За что меня везли сейчас туда, где прошлая — и, кажется, такая ненужная — жизнь моя будет кончена? Почему? Почему?!
Наверное, в тот момент отец почувствовал мой взгляд, невидяще устремленный ему в спину. Он обернулся, посмотрел на меня. И вдруг улыбнулся так тепло, так ласково, как не улыбался никогда. Он смотрел и смотрел, а последнее холодное ноябрьское солнце било ему в затылок. Паутинкой разбегались по лицу морщинки, ломая серую безжизненность дорожной пыли. Он качнул головой и отвернулся. А внутри меня что-то окончательно сломалось.
Не помню, как мы доехали. Очнулся я только когда над нами нависла тёмная молчаливая громада Церкви. Снова и снова окидывал я ее взглядом. Привычная коробка каменного строения ничем не отличалась от той, что в любой день этих 12 лет представала передо мной. Не горели зловещие огни, не летало над ней потревоженное воронье. Даже спешившие за нами дорогой тяжелые тучи, обещавшие, казалось, веер слепящих молний, разродились всего лишь моросью. Начинал накрапывать промозглый ледяной дождик.
В ответ на это несколько прихожан принялись укутывать лошадей в попоны да накрывать повозки. Они сдержанно здоровались с отцом, не выказывая ни малейшего волнения. Будто не предстояло мне лишиться всего. Насупившись, я медленно стек с телеги и начал отряхиваться. Намокнув, пыль и вовсе отказалась покидать свое пристанище. Отчаявшись хоть немного привести себя в порядок, я впервые поймал сочувственный взгляд.
На меня тайком поглядывала девчонка моих лет, до ушей закутанная в толстый материнский платок. Кокетливый чепчик на её головке был расшит чуть розовыми цветами — недостаточно яркими, чтоб стать украшением, но все же довольно милыми. Как только эта хитрюга поняла, что я пялюсь на неё уже совсем открыто, тут же юркнула за спину матери. В который раз за сегодня я горестно вздохнул. И молча отвернулся.
Отец отвёл меня к поилке для лошадей и позволил умыться. Потом достал щетку и привёл в порядок сначала себя, потом меня. Жесткий ворс щётки больно драл меня по спине и бокам, но я беспрекословно терпел — в конце концов, осталось недолго. Удовлетворенно взглянув на плоды трудов своих, отец взял меня за руку и повёл к дверям в храм.
Только войдя внутрь я окончательно понял, что сегодня для меня все будет иначе. Никто не сидел на привычных местах. Лавки, отполированные до блеска сотнями задниц, куда-то исчезли. Где-то там под ногами затерялся мой крошечный знакомец в перьях. Человек из лесного народа, как было мне известно теперь. Отсюда было невозможно разглядеть того места, где прятался он в своей ямке. Повсюду стояли люди. Знакомые лица, казалось, утратили всякие отличия и превратились в абсолютно неразличимые между собой маски.
С удивлением я отметил, что сегодня внутри почти не горело огня. Полутьма скрадывала плоскость стен, наводняла фантомами углы и своды. Казалось, храм вырос вверх и вглубь, окончательно превратившись в пещеру сказочных троллей. Мы шли и шли. На почти негнувшихся ногах я миновал строгих фермерских жен и молодых селян, стариков и хмурых мужчин. Детей среди них почти не было. А младше меня и вовсе — лишь несколько фигурок, зажатых между тесно стоящими взрослыми.
Наконец мы дошли до алтаря. Отец слегка подтолкнул меня вперёд — и я оказался лицом к лицу с пастором. Тот, казалось, был единственным, кто чувствовал себя на своём месте. Глаза его блестели, а губы беспрерывно растягивались в неживой улыбке. Вопреки обыкновению он молчал. Шагнув, Гельди быстро и крепко обнял меня, обдав сухим запахом старой кожи и — почти неуловимо — будто мускусом, как сброшенная змеиная шкурка.
А затем твёрдой рукой завязал мне глаза. Вокруг невидимые мне люди запели гимн. Слова были не просто незнакомы — я не понимал ничего. Это песнопение настолько отличалось от слышанного мною доселе, что подумалось — так, должно быть, говорят ангелы. Перекатываясь из угла в угол, звук то нарастал, то почти исчезал, трогая внутри меня что-то сокровенное, скрытое. Зашуршали десятки подошв, и меня повели.
Подталкивая и направляя, меня вели вперёд и вперёд. Кажется, уже давно должен был я уткнуться в стену. Однако чьи-то руки продолжали легко касаться моей спины и плеч. Я снова шёл. И шёл. И шёл. Пока вдруг давление сзади не исчезло. Вместе со звуками гимна. На секунду меня посетила полная растерянность. Мне вдруг показалось, что все меня бросили. Но тут чья-то узкая прохладная ладошка подхватила мою — дрожащую. Я внезапно вспомнил Розовые цветы в материнском платке и полностью успокоился.
И вдруг она потянула меня вниз. Я, качнулся, еле устояв на ногах, — и тут нащупал ступеньку. За ней была ещё одна и ещё... Мы спускались по головокружительно широкой лестнице: сколько ни пытался, я так и не смог нащупать вокруг стены или хотя бы перила. Время от времени Милый чепчик — все также не произнося ни слова — тянула меня чуть правее или левее, продолжая вести ниже и ниже. От удивления я даже не пытался считать ступени — понимая, что такого их количества просто не может быть в той самой, знакомой мне Церкви. И лишь покорно шагал, стараясь не упасть. Потому что вдруг подумал: если покачусь по ней вниз, остановлюсь где-то совсем рядом с адом...
Как же я ошибался.
Часть первая.
https://alterlit.ru/post/69091/
Часть третья.
https://alterlit.ru/post/69093/
Часть четвертая. Заключительная.
https://alterlit.ru/post/69094/