Мы будем жить вечно. Часть первая
Бог же не есть [Бог] мёртвых, но живых, ибо у Него все живы.
Я думаю, он знал.
Мой отец всегда аккуратно вносил в дневник свои записи. Там было все, что случилось за эти годы на нашей ферме в глуши Северной Флориды. Он ни разу не дал понять, что замечает, как я читаю его. Но теперь, спустя много лет, мне все же кажется, что он знал.
Впервые я нашел эту папку с разрозненными листами, как мне тогда казалось, случайно. В 11 лет ты считаешь себя умнее всех. И редко сомневаешься в том, что делаешь. Сейчас я понимаю, что мои попытки разобраться в его записях не могли не оставлять следов. Возможно, это было его извинением. Он никогда не выказывал жалости ко мне или матери. Но мне хочется думать, что этот вечно хмурый сухой хилбилли хотя бы хотел объяснить мне, почему все происходит именно так.
Так вот, его дневник... Не представляю, как он находил возможность, чтоб записать все это. В той папке чего только не было: коричневая оберточная бумага, голубоватые листы с почты, даже картонные обороты коробок и счета от портного. Хотя я ни разу не видел, чтобы отец был у портного. Нас обшивала мать — и делала это с той скучной неутомимостью привычной к тяжелому труду жены фермера, с какой она делала все остальное.
Моя мать не была мягкой и ласковой. Я пытался в детстве разговаривать с ней. Спрашивал о том, о сём. О чем может спросить ребёнок, выросший среди кукурузных полей? Где они заканчиваются? Почему мы живём здесь? Как живут другие? Она не ответила ни на один из моих вопросов. Не помню, говорила ли она что-то в ответ вообще. Со временем наше общение свелось к скупым указаниям и нечастой общей молитве.
А она молилась постоянно. Когда что-то делала или сидела без движения на нашей скамье в приходской церкви. Когда ела или ждала, пока поест отец. Её губы постоянно шептали молитву. Я научился попадать в паузы, когда она делала вдох, чтобы попросить молока с кукурузным хлебом для себя или болтушку для скота. Иногда, когда я не угадывал, она делала вид, что не слышит меня. Или правда не слышала.
Теперь я сам много старше того возраста, в каком была моя мать в то время, и воспоминания иногда уносят меня слишком далеко в прошлое. Мне тоже часто не слышно, как окликают меня здесь, за сотни миль от того места, что когда-то было домом. И до сих пор хранит в себе тайны, о которых так хотел рассказать мне отец.
Его записи я помню дословно. Десятки лет прошли с тех пор, как я держал их в руках последний раз. Давно рассыпались, расползлись и те листы, и их вместилище. Неумолимое время хранит только то, что способно противостоять самому адскому пламени: память. И только обычная человеческая память сбережет в себе то, что отсюда, издалека, кажется невозможным.
«Год 283 от Начала Сотворения Господа. Месяц июнь. День 8.
Марта, слава Господу, опять понесла. В прошлый раз, по Вознесению сына, она надолго замкнулась в себе. Не разговаривала и почти не ела месяц. Хотя пастор Гельди выделил нам не самый плохой участок. Кроптоны говорили, их нарез после Вознесения был меньше. Да и расположение удобное, ближе к логу, у ручья».
Год 283 от Начала Сотворения Господа. Месяц сентябрь. День 24.
Урожай был хорош. Марта уже не могла мне помогать, как обычно. Пришлось нанять работника из пришлых. Пастор Гельди одобрил. Платили из отложенных на вторую корову. После работ отошлю его в церковь. Пастор сказал, этого хватит. По всем приметам будет снова мальчик. Сын!
Год 284 от Начала Сотворения Господа. Месяц февраль. День 2.
Родился мальчик, наречен Иеремией. Марта кличет его Мерри. Крепкий, горластый, в нашу породу. Помощник.
Год 284 от Начала Сотворения Господа. Месяц апрель. День 21.
Пастор Гельди приходил к Марте третьего дня. Напомнил, что Причастие ждет Мерри не позднее 12 лет. Осмотрел младенца, признал годным к служению Господу нашему. Марта опять не разговаривает.
Год 284 от Начала Сотворения Господа. Месяц май. День 14.
У жены приключилась нервная горячка. Ездил в город за доктором, привез в Серые Холмы. Отдал денег из отложенных на вторую корову. Доктор сказал, жить будет. Но ребенка кормить не сможет из-за лекарства. Ходил к пастору, просил денег или кормилицу.
Год 284 от Начала Сотворения Господа. Месяц июнь. День 1.
Марта оклемалась. Ребенка не принимает.
Год 284 от Начала Сотворения Господа. Месяц октябрь. День 5.
Вторую корову назвали Редди. Рыжая голштинка из стада с самого Таллахасси. Мать давала по 70 фунтов в день. Но та была черно-пестрая. Наша пока раздаивается, но молоко жирное, хоть ножом режь. Мерри нравится.
Год 284 от Начала Сотворения Господа. Месяц декабрь. День 25.
Первое Рождество. Мерри здоров, слава Господу. Жена приготовила праздничный ужин. Заходил пастор. Деньги возвращать не просил, был внимателен к сыну.
Год 285 от Начала Сотворения Господа. Месяц февраль. День 2.
Она уронила на Мерри кипяток. Благословение Господа на сыне, отделался испугом. Себе обварила руки. Денег на доктора не хватает.
Здесь я ненадолго прерву свое изложение записей отца. Мать на моей памяти всегда была в перчатках или грубых рабочих рукавицах. В детстве я как-то не задумывался, почему. Женщин кроме нее я видел редко — в церкви да на деревенской ярмарке, куда отец возил сбывать сыр или кукурузу. И, наверное, не обращал внимания на то, как они были одеты. Уж точно не смотрел на их руки. Отец как-то сказал, что у матери в юности были красивые тонкие пальцы — как у меня.
Музыкальные — как не раз говорили мне впоследствии, когда я неприкаянно скитался по трущобам Лондона в поисках работы. С такими пальцами мне предлагали только одно. Но чужие карманы открылись для меня совсем иным способом. Наверное, это и было единственным даром мне от матери. Возможность жить, к сожалению, не считается.
Однако я продолжу.
«Год 285 от Начала Сотворения Господа. Месяц февраль. День 13.
С руками все плохо.
Год 285 от Начала Сотворения Господа. Месяц февраль. День 23.
Она против, но я не потяну мальца один. Готовлю её к Причастию.
Год 285 от Начала Сотворения Господа. Месяц март. День 1.
Она была уже при смерти, но пастор разрешил. Теперь все в руке Его. Мерри здоров.
Год 285 от Начала Сотворения Господа. Месяц март. День 12.
Она уже встает. Со мной не разговаривает. К Мерри тоже не подходит. Попросила перчатки. Съездил в город, взял пять пар самых крепких.
Год 285 от Начала Сотворения Господа. Месяц декабрь. День 25.
Первое Рождество. С Мерри ездили в церковь на службу. Она осталась дома, сказалась нездоровой. Гельди опять говорил о Втором Рождестве. Обещал, что Воскресение Господне уже близко. Перевалила середина срока.
Год 286 от Начала Сотворения Господа. Месяц сентябрь. День 25.
Урожай был хорош. К ребенку она так и не подходит, но по дому делает все. Перчатки больше не снимает даже на ночь. Надо было брать Кроптоновскую или у Леманов, прав был пастор».
Здесь я снова прервусь.
Отец не всегда жил в Серых Холмах. Я не знаю, откуда он пришёл сюда, но деревенским не был точно. Сама мысль о том, чтобы записывать события и соображения по их поводу не могла прийти в голову местного. Не той они были породы. А вот мать моя, хоть и отличалась от соседей, была плоть от плоти этой земли. С её необъятной молчаливостью и бесконечным безразличием ко всему человеческому. Наверное, будь она хоть немного другой, наша жизнь могла повернуться иначе. А, может, во мне говорит старая обида.
Отец никогда при мне не сетовал на свой выбор. Просто со временем перенес свое отношение к матери и на меня. Тогда мне казалось, что иначе и быть не могло. Ведь я так похож на неё внешне. Но сейчас, когда никого из них уже нет на этом свете, я начал смотреть на это по-другому. Никто не выбирает — кем и как родиться на свет. Даже Господь.
Я пропущу ряд последующих записей. В них нет ничего, что объясняло бы произошедшее. Просто записи об урожае, отеле коров и ценах на кукурузу. Да, еще немного про копченую грудинку и молодой сыр. Кажется, даже они занимали отца больше, чем я. Впрочем, имя моё все же время от времени попадало в записи вместе с перечнем посещений церкви. О ней я расскажу подробнее.
Это не был светлый храм в центре маленького городка, зажатого между фермами и полями. И деревенским сараем на краю огородов и пастбищ она тоже не была. Циклопическое — как мне тогда казалось — строение посреди нигде подавляло каждого, кто попадал туда. Иногда я представлял себе, как ее строили великаны. Перебрасывали тёмные плиты из рук в руки. Стучали огромными молотами, обтесывая камень за камнем. Возводили толстые стены, клали на них плоскую крышу.
А потом как-то, скучая на очередной проповеди, я ковырял носком ботинка пол. Пока под моими подошвами не откололся маленький кусочек штукатурки, покрывавшей все внутри. Под ней был рисунок. Нет, не рисунок — а рельефное изображение в камне пола. Маленький-маленький человечек. В странной одежде — будто из птичьих перьев. Он лежал, раскинув руки. С тех пор я всегда садился около него. Боялся, что кто-то заметит, но продолжал раз за разом смотреть. Воображал, будто он то спит, то мечтает, то просто плавает на спине в лужице тени.
Он был мёртв. Тот человечек в птичьих перьях. Мёртв, как и все, кто тогда был в этой церкви. Просто они ещё не знали об этом.
«Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц февраль. День 2.
Мерри исполнилось 11. Видит Господь, я всегда хотел ему только добра. Приходил пастор Гельди и напомнил про Причастие. Подходит к концу срок. Он должен Восстать.
Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц апрель. День 28.
Начали сев. Пастор приходил ещё несколько раз. Наблюдает за сыном. Она ночами не спит.
Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц май. День 9.
Она умоляла не пускать Гельди. Предлагала уехать. Сеять закончили, в этом году обещан ещё отрез под сенокос и дальнее пастбище, бывшее Фреев. Они вроде как уезжали в город. Вестей так и не прислали. Ноа был крепким, подковы гнул одной левой. Уехал после Вознесения старшего, младшим хотел показать другую жизнь. Показал, видно.
Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц август. День 4.
Снова были в церкви, пастор Гельди опять рассказывал о Втором Рождестве. Она убежала со службы, мы с Мерри догнали её уже в полях. Как нарочно привлекает внимание.
Год 295 от Начала Сотворения Господа. Месяц май. День 9.
Ругались. Я впервые вышел из себя. Как она не понимает».
Я помню этот скандал. Тогда я впервые услышал, как кричит мать.
Родители разговаривали за закрытой дверью. Пастор только ушёл. Гельди часто заходил к нам в этот год. Я видел, что мать еле сдерживала раздражение его визитами. Правду сказать, они действительно становились чересчур назойливыми. Если я был дома, то беспрерывно чувствовал на себе взгляд. За мной следили, словно за мухой на пироге. Со временем, только завидев черную шляпу пастора, я находил себе срочные дела в конюшне или коровнике. Только бы не ощущать это тяжёлое и словно липкое внимание.
В тот день все было как обычно. Когда пришел этот старый ворон, я тихо улизнул на скотный двор и отсиживался в стайке до тех пор, пока не услышал звон колокольчика у калитки. Только тогда осторожно выглянул, чтобы убедиться — пастор ушёл. И увидел, как мать с решительным видом направляется к сараю. Там уже чем-то стучал отец, видимо, только проводивший гостя.
Сначала они разговаривали тихо. Потом звук их голосов становился все громче. Я прислушался:
— Да пойми ты, мы никуда не уйдём!
— Ради сына...
— Именно ради него! Как хорошо, что ты вспомнила, для чего все это!
— Это ты забыл!! Забыл, что мы потеряли!
— В этот раз все будет иначе! Гельди обещал мне!
— Гельди! Опять этот...
— Он отличный хирург!
— Он мясник!!! И сошёл с ума ещё тогда — когда сожгли его ведьму!..
Я услышал звук пощёчины. Из сарая вылетел отец и почти побежал к полю, потирая ладонь. Спустя некоторое время из сарая вышла мать. Она шла, опустив голову и как будто пошатываясь. Так она добрела до летней кухни и, постояв, зашла внутрь. Выждав пару минут, туда поспешил и я.
Мать, как обычно, даже не повернула голову, заслышав мои шаги. Она суетились у стола, что-то шинкуя. Нож так и летал в её руках — несмотря на плотные перчатки. Я постоял, тупо глядя на отлетающее от остро наточенного лезвия крошево овощей. Покатал в голове услышанное чуть ранее и наконец решился:
— Мама, что будет на Причастии?
Она молчала, продолжая сосредоточенно стучать ножом. Даже губы перестали шевелиться в вечной молитве.
— Скажи мне, зачем пастор все время ходит к нам?
И снова молчание и стук.
— Мама! Почему ты хотела, чтоб мы уехали?
Тук-тук-тук. Клац-клац-клац. Хрусть-хрусть-хрусть.
— Я знаю, что у меня был брат! Что с ним случилось? Господи, да скажи мне хоть что-нибудь!
Она вдруг нечленораздельно завыла. Так неожиданно и резко, что меня шатнуло назад, к двери. Схватив нож обеими руками, мать со всех сил воткнула его в грубое деревянное распятие, висевшее над столом. И вылетела из кухни, оттолкнув меня плечом. Она, видимо, сильно порезалась. Я стоял у входа и безумным глазами следил за алыми каплями, стекавшими с ножа.
Шлеп... Шлеп... Шлеп...
Они тягуче ползли, повисая на самом кончике рукоятки. И срывались вниз. В глянцево-плотный кружок на поверхности стола. Идеально очерченный, как будто даже выпуклый.
Шлеп...
Мне кажется, я слышал, как они падали. Будто это был не гладкий деревянный стол, а звонкое дно старого медного таза. А может быть, это испуганно стучал в моих ушах взбесившийся пульс.
Часть вторая.
https://alterlit.ru/post/69092/
Часть третья.
https://alterlit.ru/post/69093/
Часть четвертая. Заключительная.
https://alterlit.ru/post/69094/