Реми Эйвери

Писательница Реми Эйвери знакома нам по текстам уже давно. Все мы влюблены в ее рассказы: в изящный слог, живые образы и умение закручивать интригу с первого слова.

В августе в нашем издательстве увидела свет её большая проза, роман «1.», где в самых лучших традициях автора тонкий психологизм сюжетных линий вбирает в себя самые разные жанровые составляющие. Книга читается на одном дыхании и оставляет после себя чувство, когда читателю хочется еще чуть больше. Кажется, все интриги раскрыты, все линии сошлись и тайны разгаданы. Но отпустить эту историю не получается, она продолжает жить в душе и, возможно, ждет продолжения. Директор издательства, Виктория Опритова, проникла на скрытую за семью печатями, секретную писательскую кухню и побеседовала с Реми Эйвери:

— Где вы родились и какие места считаете для себя по-настоящему родными?

Я родилась в Самаре. Жила там только в раннем детстве, но долгое время была уверена, что принадлежу этому месту. Очень тосковала по Волге и нефтяным качалкам. Это одно из самых ранних впечатлений: куда ни поедешь, вдоль дороги стоят огромные железные звери. Они медленно опускают и поднимают головы, а за ними горят высокие газовые факелы. Мой дед был нефтяником. Каждый вечер, возвращаясь с работы, он приносил мне маленькую шоколадку (зайчик передавал). С тех пор не очень люблю шоколад – перекормили  🙂.

Потом было много переездов, разные города и страны. Научилась делать так, чтобы хорошо было там, где я есть.

Совсем дома чувствую себя только в Петербурге и Париже, но покинув их однажды, понимаю, что обратно уже не вернусь – будто поставлена точка.

Родным ощущается Стамбул. Бываю там очень часто, приезжаю туда, как на дачу, отдохнуть от всего. Стоит мне посмотреть на синие воды Босфора, и сразу становится легко и хорошо. Объяснений этому у меня нет, просто с первого раза сложилась странная и очень крепкая связь.

Не менее странная связь случилась с Гонконгом. Пока была там, испытывала не больше, чем любопытство, как в любом новом месте, но следующие полгода он мне снился почти каждую ночь.

— Когда вы впервые начали писать?

Писать я начала шесть лет назад. Тогда появились первые три главы романа /они остались практически в том виде, в каком и были изначально/. Параллельно писала рассказы, в основном для литературных конкурсов.

Мне очень повезло. На один из первых рассказов обратила внимание Татьяна Толстая и порекомендовала его для журна «Юность». Он вышел с ее аннотацией. Чуть позже этот рассказ завирусился в соцсетях, и за одну ночь ко мне пришло больше тысячи человек. Оказалось, что у меня есть своя читательская аудитория — очень умная, взыскательная, но по какой-то причине одобряющая всё, что бы я ни писала. Мне, конечно, очень интересно, как она воспримет мой роман.

Другие рассказы тоже опубликованы в сборниках и журналах.

— Как складывался ваш профессиональный путь до первой книги?

По образованию я лингвист. Одинаково хорошо владею русским, английским и французским языками. Но работала в рекламе и в интернет-проектах, далеких от лингвистики.

— Расскажите о своих других книжных проектах. Есть ли линия, жанр, тема, которые их объединяют?

У меня совсем небольшой писательский опыт — один роман и от силы десяток рассказов. Их все объединяет мое желание не столько рассказать историю, сколько показать, почему она произошла: какие дорожки привели к определенным событиям, почему всё сложилось именно так, а не иначе.

Вторая постоянная тема – это слова.

Слова, родной язык, когда он изначально не ощущается таковым. Почему одни иностранные языки вливаются в нас так, будто в для них уже есть специальные настройки, а другие нужно мучительно преодолевать. Билингвы и трилингвы – они одинаково хороши в своих языках или одинаково плохи? Что происходит с человеком, когда у него вместо одного действующего языка, сразу два или три, как он справляется с культурными контекстами, как выстраивает отношения с людьми в разных языковых средах – это всё темы моего нового романа.

— Если бы вам нужно было описать этот роман одним ощущением — не словом, а именно телесным чувством, каким оно было бы?

Брызги прохладной морской воды на коже.

— Что появилось раньше: Марк, его редкая способность чувствовать слова физически или сама история тайны Флёр-де-Лис?

Они появились одновременно. Я сидела в кабинете психотерапевта. Он спросил меня, о чем был рассказ, который только что опубликовали в сборнике, я открыла рот, чтобы ответить, и на меня обрушилась история о чуваке, который физически ощущает слова и молодой женщине, у которой есть все слова мира, но она не может их использовать для того, чтобы рассказать, что с ней происходит. Никогда до и потом после сюжеты на меня так не сваливались.

— Почему вам было важно сделать слова не метафорой боли, а буквально ее источником?

Тут мне придется ответить на другой вопрос.

Марк физически ощущает слова. Они дают ему всевозможные тактильные ощущения – от самых неприятных до нейтральных, но больно ему бывает не от слов, а от стыда.

У опунции, как у любого кактуса есть большие, очень острые колючки. Коварство опунции заключается в том, что у ее плодов есть другие шипы, очень тонкие, почти невидимые – они-то и впиваются Марку в руки, когда он игнорирует мамину просьбу не трогать кактус.

Я не пишу по-английски, но в процессе работы над романом постоянно держала в голове его английскую версию (переводчику, случись он, будет очень легко). Соседка Лидия, видя рыдающего Марка восклицает: “Какая жалость!”. В английском варианте это “What a shame!”. Это же выражение используется для того, чтобы сказать: “Какой стыд!”.

/это, в том числе, к вопросу, что заметит внимательный читатель/

Реальная боль от шипов соединяется с физическими ощущениями от слов “какая жалость”, спаивается со скрытым смыслом “какой стыд”, и якорится в Марке. Возможно, он бы со временем забыл об этом эпизоде, и связь “слова “какая жалость” – стыд – боль от опунциевых шипов” распалась бы, но в подростковом возрасте, когда все чувства и ощущения обострены до предела, он переживает стыд куда больший (сцена на дне рождения), и шипы больше никуда не исчезают.

Не будь у Марка необычной чувствительности к словам, такой связи бы не сложилось.

Слова Флер обезболивают по той же причине – Марк их ощущает физически, и они подобраны идеальным для него образом.

Обычный читатель прочтет роман как историю о человеке, которому было больно от слов. Внимательный – совсем другую. Историю о том, что чаще всего наша боль возникает не извне, а от наших собственных реакций на те или иные события, от того, какое значение мы им придаем и как их переживаем. И можно сколько угодно долго убирать эту боль внешними средствами (надеяться на крем из супермаркета или слова одного особенного человека), но избавить себя от нее мы можем только сами.

Оба варианта прочтения меня устраивают.

— Есть ли в вашей жизни фразы, тексты или слова, которые действительно «ранят» или, наоборот, лечат?

Мне, как и Марку, с очень раннего детства было сложно ощущать себя в мире, где люди уделяют мало внимания словам, коверкают их и сочетают так, что во рту становится кисло. Я была, как сейчас называют, высокочувствительным ребенком, и мне одинаково кололись колготки и неправильно употребленные слова.

В детском саду нянечка говорила “ребёнки”, а воспитательница – “возьмите пластилин пальцАми”. Мне было физически плохо.

В те же три года на автобусной остановке я услышала, как кто-то сказал: “Однёрка идет” /автобус номер 1/, и поняла, что проще мне с людьми и их словами не будет.

В десять лет я прочитала “Машеньку” Набокова. Испытала смесь омерзения и восхищения.

Омерзение – от того, что Набоков будто намеренно подбирал самые неприятные слова и сочетал их так, что мне казалось, я прикасаюсь пальцами к покрытому жирным воском с налипшей на него пылью старинному подсвечнику – он красивый, изящный, но держать его в руке очень неприятно.

Восхищение – от того, что Набоков тоже понимал, что слова могут вызывать ощущения, и умел с этим их свойством обращаться.

Со временем и возрастом я научилась отстраняться при чтении, но все равно каждый раз, когда какой-нибудь автор бывает небрежен со словами, остаюсь с ощущением будто провела рукой по плохо оструганной доске – вся ладонь в занозах.

“Лечат” меня тексты с очень чистым стилем. Самый яркий (тут надо говорить “чистый”) – это “История твоей жизни” Теда Чана. Схожий эффект от книги Маргарет Этвуд “Слепой убийца”.

Очень плохо переношу произведения, перенасыщенные языковыми средствами. Чем меньше, фигур речи в тексте, тем для меня лучше.

В каждом из языков, которыми я владею, есть любимые слова. Они одновременно и лечат, и утешают, и восхищают. В русском языке – это слово “снег”, в английском – “wicked”, во французском – “diluvien”.

— Ваша книга - литературная фантазия или попытка исследовать реальную психологическую чувствительность человека?

В равной степени и то, и другое.

— Марк находится на вершине успеха, но внутренне остается уязвимым. Вам было важно показать, что слава не лечит?

Мне хотелось показать, что слава – это обуза и постоянная ответственность: никого не волнует, что ты там чувствуешь, и от чего тебе больно, дай публике то, что она от тебя ждет.

И что она ничем не может помочь ни Марку, ни Флёр.

— Есть ли в романе детали, которые внимательный читатель поймет только ближе к финалу?

Фраза Эффи “Грега никто не заслуживает”, которую она произносит в начале и в конце романа.

На самом деле, таких деталей очень много. Мне хотелось построить роман так, чтобы дойдя до последней точки, читатель бы захотел прочесть все заново. Тот, кто решится это сделать, найдет и увидит всё, что там было спрятано.