ГИПНОТИЧЕСКАЯ КАПСУЛА ВРЕМЕНИ (О РОМАНЕ «1.»)
1.
Представьте себе такую картину, зайцы мои: в наше сегодня и сейчас из недавнего прошлого прибывает попаданец. Притом, не обязательно из времён Советского Союза, а из какого-нибудь совсем недавнего 2001 года. Конечно, ему любопытно, о чём разговаривают люди. И вот он слушает — и не понимает процентов так 50 из сказанного. Знали ли мы ещё двадцать лет назад все эти «кейсы» с «хайпами», понимали ли, кто такие «инфлюенсеры», были ли в курсе про «няшность» с «нативностью»?
Но к чему роптать? Русский язык, как и всё живое, меняется. В лучшую, в худшую ли сторону — не нам судить. Но в пределах России нам от «няшного инфлюенсеронашествия» спасения нет.
И вы, знаю, будете смеяться, но в первозданном виде русский язык сохранился за рубежом. Ко мне недавно приезжал основатель таджикского рок-н-ролла Джек Рок. И меня поразило, каким кристально чистым русским языком он говорит. Как герой Тургенева! Удивительно. А просто язык избежал всех «инфлюенций».
Феномен этот известный. Например, кристальным русским языком писал Набоков, в то время как на Родине речь, словно погрызенная безжалостными ножницами компрачикоса, стремительно уродовалась аббревиатурами и угловатыми неологизмами.
С Реми Эйвери — авторессой препарируемого сегодня романа «1.» — история похожая. Она родом из Самары, но живёт в Великобритании. Писать начала не очень давно, но её тексты принимали к публикации солидные, умеренно толстые литературные журналы. Например, «Юность».
И главное: Реми Эйвери пишет чистейшим русским языком. Живи она в России — «хайпобесие» и её бы не миновало, поскольку настоящие писатели — люди очень чуткие и переимчивые. Но вот отвело.
И порча, настигшая русскую литературу, основной её ствол, дальней ветви не коснулась.
Один из главных героев «1.» — стихослагающий субъект (обозначим его профессию пока что так, чтобы не выкладывать на стол все карты сразу) по имени Марк одержим странной разновидностью аллергии: уродливые слова, неуклюжие их сочетания причиняют ему настоящую физическую боль.
«Он смотрел с непониманием, как люди бездумно сочетают имена и фамилии, существительные с прилагательными, подлежащие со сказуемыми. Такая бездумность граничила с безжалостностью, и это потрясало. Никто не поливает шоколадный торт мясным соусом, почему они делают такое со словами?»
Ну, конечно, зайцы мои, перед нами терзания самой авторессы, из своего далёка подглядывающей сквозь щёлочку чебурнета за тем, что же там на Родине происходит.
Знали бы вы, насколько я — вот именно я — прочувствовал терзания Марка. Знаете, критика боллитры — это травматичное занятие. Бывает такого начитаешься, что тлетворное послевкусие надо срочно чем-нибудь сбивать. Вот и бросаешься — к Тургеневу, например. Человеческим языком мозги прополоскаешь и — уф! — снова можно в бой.
Спасением для Марка становится книга очень таинственной писательницы Флёр-де-Лис под незамысловатым названием «1.» (а также, чуть позже, «2.» и «3.»). А кто такая эта Флёр-де-Лис — никто и не знает. Типа нашего Пелевина загадка.
Настрадавшись от кривых слов повседневности, Марк ныряет в тексты этой загадочной особы и испытывает своеобразный кайф:
«Слова поглотили его. Он провалился в них, как в пышное пуховое облако, плыл среди них, пропитывался ими, как прогретой до температуры его собственного тела морской водой».
И вот вам поворот — в какой-то момент сквозь завораживающие слова начинает проступать послание «Спаси меня!» Оно не проартикулировано прямым текстом или там описанием сжатой ладошки — оно действует на сверхощущения читателя.
Это знаете, как Лев Валерьевич читает порой словоизвержения лауреатов, а по-над текстом чего только не носится: «Бабу бы!», «Быстрей бы вечер — сотку тяпнуть», «Что за фигнёй я занимаюсь!», «Неужели опять кураторы текст не примут?» — и всякое прочее в том же духе. А здесь, представьте, призыв о помощи.
***
Какие ещё плюсы оторванности писательницы Эйвери от троюродной боллитры? Она не следует печальным путём деградации в полный мезозой, которым чапает наше писательское сообщество. Напротив, Эйвери явно в курсе актуальных повествовательных техник, чтением и прилежанием взрастила в себе базовые навыки рассказывания историй. Поэтому она играючи складывает друг с дружкой самые замысловатые тессеракты, и получается, что на историю можно смотреть и под таким углом, и под сяким — и всякий раз по-разному видится.
Помимо Марка есть ещё несколько главных героев. Точнее, героинь, поскольку это очень женская книга. Их образы не скажу, что в динамике, не то, чтобы развиваются из точки А в точку Б. Нет, скорее они как-то так замысловато флуктуируют. Но не случайно, а специально. И вдруг положительная героиня как-то так меняет знак с однозначного плюса на тревожный минус. Есть и обратные примеры.
К тому же герои — живые и упрямые. Некоторым героям хочется надавать щелбанов. Настолько они вредные.
«— Вы грубая.
— Я просто всегда говорю правду. Для людей, привыкших лгать, это бывает болезненно. Но я здесь не для облегчения вашей участи…»
Характер проявляется взрывом. Так, учтивый литературный агент в мгновение ока может преобразиться в изысканного (примерно как в фильме «Ночной портье») садиста. Вот как это происходит:
«Тревор смотрел на неё, улыбаясь. Он легонько коснулся рукой её подбородка, приподнял лицо, чтобы она смотрела вверх, несильно замахнулся и ударил.
— Я просто не люблю ждать, — сказал он всё с той же улыбкой».
Главный герой, затеявший настоящее детективное расследование, то и дело хочет его бросить — таким сюрреалистичным оно становится. И тут уже его чуть ли не пинками гонят дедуктировать дальше спутники. Представьте себе доктора Уотсона, погоняющего Холмса: «А ну иди, ищи собаку Баскервиллей, хватит скрипку терзать!» Как-то так выглядит.
Скажу страшное, в области повествовательных техник Эйвери даже не на несколько корпусов, а на пару-тройку кругов впереди наших так называемых лауреатов, которые вообще повествовательными техниками владеют слабо. Какой-нибудь приёмчик на примитивном уровне освоят — и сразу им цацку в зубы. И начинается головокружение от успехов с последующей деградации в болота мезозоя.
А эта воздушная проза, зайцы мои, — такое ажурное чудо, что прямо не дышишь, чтобы не спугнуть.
Диалоги... Ну, давайте я вам, экономя место, один небольшой диалог приведу, и вы всё поймёте. Вот главный герой разговаривает по телефону с коллегой:
«— Ты где? — спросил Тони.
— Ем. — Марк звякнул вилкой о край тарелки.
— Нервно или по расписанию?»
Бывают писатели — короли диалогов, но повествовательную часть проваливающие. Бывают виртуозы повествования, которые «плавают» в словесной драматургии. Эйвери, надо признать, гармонична. И там хорошо, и сям — прекрасно.
Есть маньякесса, очень живая, опасная.
Детективное расследование ведётся методами Льва Валерьевича. То есть, анализом текста:
«Контент-анализ – метод старый и надёжный. Хорош тем, что позволяет выделить скрытое в тексте (…). Мы сможем выяснить связь книг Флёр с её внетекстовой реальностью, которая так или иначе продуцирует тексты».
А это прямо в точку:
«Найденную информацию всегда нужно записывать. Важно зафиксировать всё, от первой до последней буквы, но не копируя в файл, а от руки. Карандаш скользит по бумаге, простые механические движения запускают ретикулярную информацию, которая отфильтрует мусор и выделит те факты, которые при обычном чтении были бы пропущены».
Я ведь тоже цитаты не из файла беру, а ручками переписываю, и часто именно в этот момент начинаю осознавать что-то там про разбираемый буквопродукт.
***
Что ещё надо понимать? Криминальная линия здесь — вовсе не главное. Ну, примерно как в «Преступлении и наказании». Конечно, она есть, но писалось-то — не за тем.
«А что же главное?» — спросите вы.
А главное тут — это именно дерзкий эксперимент. Это попытка создания прозы, которая действовала бы как «молоко с мёдом», обволакивала бы читателя. Скажем прямо — попытка загипнотизировать читателя.
«— Это моя отдушина, — пропела она, улыбаясь совсем блаженно. — Я погружаюсь в эти слова. Нет, они погружают меня в себя, окутывают, как пуховая шаль. Я забываю обо всём: о холодном Томасе, о том, как мне не хватает поцелуев Элио, о том, как тяжело тут в Англии, забываю о своей профессиональной никчёмности. Это не просто роман. Это моё молоко с мёдом на ночь».
Попытка местами удачная. Как-то так, сродни описанному, где-то под конец второй части накрыло и меня, и куда-то потащило. Но я-то — читатель подготовленный, с крючка соскочил, но авторесса, отдадим должное, подсекла в какой-то момент.
Давайте поймём, зайцы мои, что для гипнотического воздействия на читателя мало одного лишь желания и наличия медальона на цепочке.
Голос гипнотизёра должен быть мелодичен. Удаётся ли это Реми Эйвери? В значительной степени. Не знаю, как насчёт музыкального образования, но слух у неё хороший, мелодику текста она улавливает и выпевает складно, не без очарования.
Плюс должно быть умение сделать читателю комфортно. То есть, создать атмосферу, в которой приятно находиться. Есть и это. Собственно, перед нами очень уютная проза. Сравню, наверное, с Буниным, хотя по регалиям Иван Алексеевич поувесистее.
А если говорить о референсах, то была на рубеже нулевых-десятых странная писательница Никки Каллен — писала совершенно неформатные гипнотические новеллы. Потом куда-то делась. Но Эйвери к читателю подружественнее. Каллен могла разродиться мессмерическим пассажем на тридцать страниц, а Эйвери даёт главы гуманного объёма — пять-шесть страниц.
***
Важно сказать, что перед нами — проза, явно написанная красивым человеком. Ну, вот просто ощущаешь это по-над текстом. Гармония, лад в душе у автора, хотя история тревожная, будоражащая.
А в тренде-то, зайцы мои, сейчас другое — пишущие уродцы и уродицы, прыщавцы и толстухи изо всех сил высказываются, пропуская своё кваканье через искусственные интеллекты. И только в сравнении с прозой высокого качества понимаешь, в какой позор нас всё пытаются затолкать.
Хотя я и не автомобилист, но скажу, как в журнале «За рулём»: читать Эйвери — это как катить на коллекционном «феррари» после коварных изделий отечественного автопрома.
***
Надо, наверное, что-то покритиковать, зайцы мои? Давайте.
Помните, в самом начале я умолчал о роде занятий главного героя по имени Марк? Назвал его «стихослагающим субъектом». Так вот, настала пора раскрыть карты. Марк — рэпер.
Я понимаю, что артистов этого жанра воспринимать всерьёз как-то трудно. Тем не менее, работает рэпером главный положительный герой. Нет, может, в Британии это и нормально, и хип-хоп-звезда воспринимается прекрасным рыцарем. Скорее всего, так и есть.
Но в России романтичный рэпер — это, скорее, оксюморон. И вот это разночтение, увы, ох как мешает полноценному восприятию авторского гипноза.
