Герда

Дотла успел сгореть только сарай. Как ни старалась пожарная ехать помедленнее — дом выстоял. Гестаповка Герда не выпускала всю ночь шланг из рук, насос вычерпал колодец до дна.

Огонь лишь облизал стену дома.

В девять утра на чёрном джипе приехал Хорев:

— Видите, Герда Михална, дом ветхий, сегодня не сгорел, завтра стопудово сгорит. А мы вам двухкомнатную предлагаем и дочери вашей такую же. Какой дурак за эту хибару столько даст? Должны же вы понять — здесь пройдёт высокоскоростная магистраль! Сколько пользы она принесёт людям!

Герда подтянула чёрную перчатку на правой руке. На перчатке блеснул сталью кастет. Подошла к Хореву и врезала правой по морде. Хорев свалился. Водитель выбежал из машины, но Герда, предвосхищая его порыв, сунула кастет в карман и вытащила топор из колоды.

— Не трогай её, — прошипел Хорев, силясь подняться, — по-другому разберёмся.

— Мамочка, ну давай возьмём квартирами, а? Ну ведь каждой по двушке, — затараторила Ирка, подбежав к Герде, — отберут же всё одно.

— Пусть попробуют сначала. Ты, что ли, подожгла, сучка? Думаешь, Колька на тебе сразу женится, как только ордер увидит на квартиру? В гробу он тебя видел, дура.

— Мамочка, да я что, я согласна здесь с тобой жить. Но сама же видишь.

— Хватит ныть, неси ружьё из кладовки. В мешковину замотано. Справа за сундуком лежит, — Герда вытащила сигарету из пачки и закурила, — и коробку с патронами не забудь.

Водитель помог Хореву подняться, довёл до машины. Обдав Герду дорожной пылью, застройщики смотались. 

Ирка выбежала из дома:

— Вот, на! — бросила ружьё под ноги Герде, — а патронов только три штуки. Подумай! Все уже перебрались в город из этой дыры! Я из-за тебя старой девой останусь.

— Ты, Ирка, из-за себя останешься, поскольку дура. Да и какая ты дева? А я люблю этот дом. Люблю Тигоду. Понятно тебе? Здесь все мои слоны в серванте стоят, все двадцать восемь. У каждого имя есть. Это тебе не пивом из сиськи наливаться. Лучше бы о Варьке подумала. Родила девку, вот о ней и думай, а не о кобелях.

— Я о ней и думаю! — взвизгнула Ирка, — у тебя самой мужиков было, как фантиков у дурака.

— Землю не отдам, не для того я её прибирала по всей округе: соседи — кто умирал, кто в город перебирался. Ходила, выпрашивала в сельсовете. С председателем за сотку земли спала. Погоди-ка... У тебя, смотрю, новые джинсы? За поджог что ли заплатили?

Начальник Тигодской полиции вызвал к себе бывшего участкового, а ныне пенсионера Бориса Игоревича Жуйводу:

— Как думаешь, Борис Игоревич, эта ведьма не сдастся? Ты же её лучше знаешь, в одном классе учились.

— Эта не сдастся. Чёртова кукла.

— А знаешь, почему у неё перчатка только на правой руке?

— Нет. Герда в этой перчатке с первого класса. Никогда не снимала.

— О дочери бы подумала.

— Так она и думает о ней. Жалеет её. Совсем Ирка без неё сопьётся. А так и внучка при ней. Остальные дети давно уехали. Что в её жизни было-то? Только дети и дом. Мужья.. Но муж для неё не родственник, а сосед по койке. Дом стал ей своим — кожей, позвоночником, мясом, горбом. Дом единственный из своих, кто никуда не уходил, не умирал — всегда при ней.

Вечером гестаповка вынесла из дома громоздкий офисный стул. Отломала спинку. Села, закинула ногу на ногу, закурила, крутанулась. Стул скрипел, но крутился ловко.

Жуйвода подошёл к забору Герды:

— Заняла оборону?

— Ага. Только патронов нет. Двенадцатый калибр нужен.

— Герда, а может, и правда — ну это всё к лешему. Поехали ко мне, помоешься, тяпнем по рюмашке, ляжем по-людски. Всё же по-людски должно быть. Ведь у нас... это самое. Было у нас. Или не помнишь? Люблю я тебя, стерву старую. Думал, что ты изменишься — и я попаду в твою жизнь, как в собственную. Но менялось число твоих мужей, детей, абортов. Менялся твой песок в почках — превращался в камни. Но ты сама не менялась: сто семьдесят девять сантиметров, восемьдесят килограммов, задница пятьдесят шестого размера, короткая кожаная юбка, красная помада, сигарета, чёрная перчатка и кастет вместо колец на руке.

— На хера мне твоя любовь, если у тебя патронов нет. Ещё раз скажешь про «это самое» — врежу, — Герда вытащила кастет из кармана. Сто семьдесят семь уже, вниз расту. И восемьдесят два.

— Герда, побойся Бога!

— На хера мне Бог, если у него двенадцатого калибра нет.

— Завтра понаедут: полиция, администрация, строительное начальство. Бульдозеры подгонят. Ведь хороший вариант дают за твою халупу. Пусть Ирка одна поживёт.

— Ирка — недотёпа, даже дом не смогла спалить. На что годна? Где-то читала в книжке про то время, когда пора ремни развязать у коней на дымящихся шеях. Так вот — не пришло такое время. Внучку загубит.

— У Вергилия?

— Что?

— Да не важно.

Герда сходила в дом, принесла в ведре фарфоровых слонов. Всех двадцать восемь. Набрала воды из колодца и начала их мыть:

— Неизвестно, что завтра будет, пусть хоть слоны чистыми встретят утро. Маня с золотой чёлкой, Миша с чёрными бивнями...

— Как ты их всех различаешь?

— Да что их различать-то? Таня с чепраком в цветочек...

— Герда, не бери грех на душу, да и ружьё у тебя не зарегистрировано. Неужели в людей стрелять осмелишься? Господи, у кого я спрашиваю! В тюрьму собралась на старости лет? Это с твоей-то задницей! Ты же и стрелять не умеешь. Не справишься одна ни за что. На кого надеешься?

— Патронов мало — три всего. Двенадцатый калибр.

— Дура ты, Герда, хоть и с такой жопой. Дура и есть.

Борис Игоревич приехал домой, поужинал, застелил стол газетами, разложил инструменты и материал для набивки патронов: картонные пыжи, банку с порохом, киянку, мерную ложку, деревянный навойник двенадцатого калибра, пресс для завальцовки. Принёс из чулана отцовскую коробку с патронами. «До утра успею. Этой дуре с картечью давать нельзя. Всех положит». Распечатал пачку каменной соли.

Утром к дому Герды стянули технику и полицию. Гестаповка сидела на стуле и курила. Перед ней стояли двадцать восемь вымытых фарфоровых слонов. На перчатке холодно мерцал кастет. В левой руке — ружьё, заряженное двумя патронами. Одна против всего мира. Точно такая же, как всегда, с лиловыми волосами, в срамной мини-юбке и в берцах.

Нет, она не шутит.

Борис Игоревич отделился от всех и побежал к ней.

Герда выплюнула окурок, вскинула ружьё и выстрелила.

Не попала. Через секунду Борис Игоревич Жуйвода уже стоял рядом с ней.

— Ну дура! Ты же не в меня сейчас промахнулась, ты в свою жизнь не попала! Подвинь жопу.

— Зачем?

— Кто-то должен прикрывать твою спину. Патроны принёс.

Он сел на бывший стул и почувствовал, как крепко Гердина спина прижалась к его спине:

— Герда, такое дело, хочу тебя попросить — сними перчатку. Мало ли что, а я так и не узнаю.

Гестаповка послушно стянула кастет, потом перчатку, завела руку назад. Борис Игоревич увидел, что правая рука у Герды недоразвитая, как у шестилетнего ребёнка: с маленькими нежными пальчиками и розовыми ноготками.

Жуйвода положил ручонку гестаповки на колено и гладил, его глаза блестели в лучах восходящего солнца.

Так они и сидели спина к спине.