Золотая пыль, ч. 1

Кота-Кинабалу, отель «Мандарин Ориентал»

Во сне я летал. Разбегался по бетонной дорожке так, что взмокшая майка прилипала к спине, втягивал живот и, раскинув руки, взмывал в раскаленное марево. 

— Сопротивлением воздуха пренебречь, — приказывал я себе и открывал широко рот, чтобы сбалансировать давление.

В ушах свистело, в лицо будто дули горячим, очень шумным феном, но чем выше я забирался, тем холоднее становилось. Подо мной бежали перистые облака, сквозь них можно было рассмотреть сизые верхушки сосен и черные распаханные поля. Тянущиеся между ними каналы сверкали коричневым глянцем магнитофонной пленки. Что на ней записано? Музыка ветра, которую так любит Дина, или может, моя первая компьютерная игра «King’s Valley»? 

Растаяли облака, поля сменились редкими деревьями. Я видел мятую, пожухлую траву и россыпь алых капель на ней, будто чья-то кровь или брусника, за которой мы раньше ходили по осени. Вскипевшие турбулентные потоки швырнули в меня мелким песком и угольной пылью. Два раза чихнув, я беспомощно взмахнул руками и рухнул вниз.

Все четыре подушки валялись на полу, влажная от моего пота простыня сбилась в ногах, кондиционер гудел надрывно, на одной ноте, как орангутан которому не досталось горшочка с рисовой кашей и манго — вчера общался с таким в местном рехабе для больных и осиротевших приматов. В номере было плюс тридцать пять, весь воздух я будто уже выдышал, голова раскалывалась. Хоть меня ужином не обделили, казалось, что ничего больше не остается, кроме как задумчиво почесать подмышкой и, горестно причитая «у! у!», начать раскачиваться на шторе.

Негромкий стук отвлек меня от созерцания плотных серых портьер. Я посмотрел на дверь, на часы, потом снова на дверь. Начало третьего ночи. Вряд ли это смазливая горничная принесла свежие полотенца и ведерко со льдом, с торчащим из него Дом Периньоном. Я ждал, что круглая дверная ручка в виде головы льва повернется направо, но лев уставился не мигая на окно. Кто бы там ни был, вламываться в мой номер он не собирался. Если сидеть тихо, они — некстати вспомнилось мне инклюзивное местоимение — уберутся восвояси. 

В липкой духоте вдруг потянуло сквозняком, одна из штор чуть покачивалась.

— Жаркая ночь, мистер Орлов? — спросил чей-то голос из сгустившейся темноты.

Голос был мужской, с легким акцентом — в моей фамилии четко прозвучало конечное ф.

— Не дергайся и не делай резких движений, — предупредил он.

— Не дергаюс, — в тон ему ответил я.

Хозяина голоса точно учили сценической речи: окончание слов он произносил, как золотая антилопа из старого мультфильма: «не бойса, мальчик».

Темнота приблизилась ко мне ближе. Мой гость оказался чернокож и чернокнижн — без сомнения, у него в арсенале была пара сатанинских заклятий, позволивших забраться ему в окно семнадцатого этажа, не вспотев и не посадив ни одного пятна от штукатурки на атласный лацкан смокинга.

— Давайте, — голос у него был напряженный.

— Давайте, — согласился я.

За последние три дня я столько раз слышал предложение выпить: и от организаторов симпозиума по палеоантропологии, и от зарубежных коллег, и от местных сухопутных пиявок, имеющих виды на мои защищенные специальными бахилами ноги, что на какое-то мгновение решил, что это новый сосед из номера слева пробрался через балкон, хочет, чтобы я составил ему компанию. Правда, я не заметил, чтобы балконная дверь вообще открывалась.

— Письмо, — гость протянул темную ладонь.

Я покрылся ледяной испариной. Никакой это не сосед. Наша команда снова затянула с документами, и менеджер из конторы, которая выбивала нам научные гранты, нашел меня даже в джунглях. 

— В среду, — пообещал я, — Максимум в пятницу, но к следующему вторнику совершенно точно.

Темная ладонь, такая же ледяная, как пот на моей взмокшей спине, взяла меня за горло и легонько сжала. Воздуха мне хватало, но перед глазами все равно зароились мелкие черные мушки. Я вдохнул их, закашлялся и меня тут же накрыло плотной серой портьерой, на которой я так и не успел повисеть.

 

Санкт-Петербург, Россия

В этой квартире не было ничего моего, но мне разрешили взять что-нибудь ценное.

Вступившая в наследство Светлана Васильевна, третья жена моего покойного свекра, улыбалась дружелюбно, но взгляд имела цепкий: следила за каждым поворотом моей головы и выражением лица. Лицо у меня обычное, но стоит хоть чуточку задуматься или сфокусироваться на чем-то, на него сразу наползает маска вселенской скорби: выглядит так, будто у меня все умерли. Вадим по началу очень пугался, кидался расспрашивать, что случилось, кто меня так расстроил, и долго не мог поверить, что все в порядке — я просто погружена в собственные мысли. А потом правда все умерли, и можно было больше никому не объяснять, что у меня с лицом.

Мы с Вадимом ничего не нажили — некогда было. Он работал, триста дней в году проводил в экспедициях и научных поездках, я училась. У нас даже колец не было. Кольцо я не хотела, все казалось, что оно своей тяжестью придавит меня к семейным будням с мытьем полов и покупкой картошки на дальнем рынке, не даст порхать в облаках беззаботной птичкой. Сейчас я бы может и хотела, чтоб придавило, но уже всё.

Ничего выбирать в уже не нашей квартире мне не пришлось, я просто забрала Веню. Веня был самым ценным в жизни Вадима, даже ценнее меня. Смирилась я с этим сразу, вернее, приняла такое положение дел. У каждого из нас было свое место: он у Вадима в голове, я — в сердце.

— Что это за вазочка такая интересная? — Светлана Васильевна потянулась к Вене, — Не видела ее тут. В шкафу стояла?

— Ничего особенного, — я сунула его в сумку, — Спасибо, что позволили придти.

Я говорила твердо и спокойно, не блея и не заливаясь краской. Вадим бы мной гордился. Веня, наверное, бы посмеялся. Мы не были знакомы. Он погиб много лет назад, красивый, веселый, двадцатилетний — наступил в лесу на осиное гнездо. Была поздняя осень, все осы уже спали, кроме одной. Она залетела в широкое голенище резинового сапога и впилась в пятку. Веня умер на месте от анафилактического шока — никто не знал, что у него аллергия на осиный яд.

Ёбаный Ахиллес — так называл его Вадим, когда злился на то, что Веня взял и умер.

Мне злиться пока не на что — мой муж не умер, он второй год числится безвести пропавшим в горах Калимантана. Там нашли его пустой рюкзак и рукав от куртки с логотипом экспедиции, в которую он ездил еще до того, как мы поженились. Куртка эта была у него счастливой: одетый в нее, он нашел много научно важных сокровищ и меня. Женщины из группы поддержки, которую я посещала пару раз, говорили, что чувствуют, что их потерянные близкие живы. Я ничего не чувствовала, но знала, будь Вадим на этом свете, он был нашел способ передать мне хоть какую-нибудь весточку. Возможно, это еще произойдет. Надо верить и надеяться — так считают женщины из группы поддержки, но во мне нет ни веры, ни надежды, только много усталости и немного любви.

Два месяца назад сбылась моя мечта. После целого года собеседований и проверок я получила письмо, что библиотека редких книг и рукописей Бейнеке в Йельском университете будет рада видеть меня в рядах своих драгоценных сотрудников. Вадим бы точно гордился, а смешливый Веня спросил бы:

— Зачем вы взяли на работу короеда?

И сам бы, давясь от хохота, ответил:

— Он закончил ель.

На все визовые дела ушло шесть недель, на то, чтобы собрать один большой чемодан — шесть часов.

Два оставшихся до вылета дня мы с Веней провели в гостинице. Из всех дел оставалось только придумать, как его упаковать, чтобы в аэропорту не возникло вопросов. Сначала хотела отнести в гончарную мастерскую, чтобы смешать там с глиной, слепить из нее что-нибудь и обжечь в печи. Будь я ассирийской богиней, смочила бы глину не водой, а собственной кровью. Ожила бы фигурка, и не пришлось бы ей тащиться со мной за тридевять земель. Сидела бы дома, отъедалась куриными котлетками, которые так хорошо делает Светлана Васильевна, и избегала летающих насекомых. Но мы не в древнем Вавилоне, и вряд ли Вадим, обрадуется, что его брат из золы и пепла превратился в статуэтку костяного фарфора.

В кофейную жестянку Веня бы не влез, да и не был он похож ни на растворимый кофе, ни на сублимированный.

Я купила в зоомагазине песок для шиншилл. Прозрачная пластиковая банка с крышкой и цветная наклейка с фотографией симпатичных грызунов очень подходила для моей задумки.

— Может, нам повезет, — сказала я вслух, пересыпая Веню в банку, — Мы улетим, и начнется совершенно новая жизнь.

Нам повезло.

 

Кота-Кинабалу, где-то в горах

Очнулся я от легкого прикосновения. Кто-то сначала тронул меня за ухо, потом осторожно дернул за нос. Я попытался открыть глаза, но тут же зажмурился — со всех сторон бил нестерпимо яркий свет. Вряд ли я умер: я чувствовал, как затекли ноги, как мелкие острые камешки впиваются в спину, как саднит ободранная обо что-то рука. Место, где я находился точно не было номером в моем отеле. Какая-то пещера. Судя по разреженности воздуха — высоко в горах. Я вытер рукавом слезящиеся глаза и огляделся. В пещере я был не один — источником раздражающего света оказался мой ночной гость. Верхнюю часть смокинга он снял, черную сорочку поменял на белую, и сам изрядно побелел, то ли от холода, то ли от ярости.

— Доброе утро, — недобро сказал он, — Просыпайтесь, мистер Орлов, мы не договорили.

— Вы ведь не из конторы, которая выбивает нам гранты, да?

— Я пришел за тем, что принадлежит не вам.

— Понимаю. Ночью вы спрашивали про письмо. Как я могу к вам обращаться?

— Анатолий.

На Анатолия мой разительно побелевший гость не тянул, но я уточнять не стал, откуда-то же взялся его антилоповый выговор.

— Может, не письмо, — он примостился на большом валуне, — Так, небольшая записка. Не припоминаете?

Я силился вспомнить, не передавал ли мне кто-то в чаду научных застолий каких-нибудь записок, но в голове у меня гудело, перед глазами снова зароились мелкие черные мушки.

— Дышите носом, — посоветовал Анатолий, — И квадратиком.

— Квадратиком? — я приподнялся и посмотрел на него. Слово «квадратик» не шло ему еще больше, чем имя.

— На четыре счета вдох, — он повел носом, но вдоха не сделал, — На четыре счета пауза, и выыыыдох.

Его грудная клетка осталась неподвижной.

Дыхание квадратиком мне помогло. Мушки разлетелись, гудение в голове утихло, но никаких записок я так и не вспомнил.

— Маленькая глиняная табличка, — снова подсказал Анатолий, — Шумерская.

— Шумерской нет, — я с облегчением выдохнул, — Есть копия декларации независимости Восточного Тимора. Подойдет?

— Не шутите со мной, мистер Орлов. Вспоминайте, Телль-Мардих, раскопки, ну?

— Ну! — я совсем обрадовался, — Не было меня там.

— Почему? — строго, будто я прогулял рабочую смену, спросил Анатолий.

— Потому что я тогда еще не родился.

Яркий свет померк. Сначала мне показалось, что пока я дышал, отгоняя мух, и вспоминал, мой визави снова переоделся и накинул поверх смокинговый пиджак, но сорочка на нем все еще была белее белого, лицо побледнело до голубоватого оттенка снятого молока.

— Вам стало темно, мистер Орлов?

Вопрос прозвучал чуть устало.

— Должно быть, солнце садится.

— Солнце?

Анатолий поднялся с валуна, аккуратно стряхнул каменную пыль с брюк. Чуть помедлив, он подошел совсем близко и взял меня за руку:

— Закройте глаза и дышите квадратиком. Я покажу вам.

Прежде, чем я успел закрыть глаза, плотная серая портьера снова накрыла меня.

 

Нью-Хэвен, США

На работу я ездила на велосипеде: мимо зеленых аллей, мимо карамельного цвета кирпичных домов, мимо высокой колокольни из серого известняка, к зданию, которое будто уронили прямо с неба. Серо-белый прямоугольный монолит. Пять облицованных вермонтским мрамором этажей, ни одного окна, ни одной видимой двери — моя крепость, мой дворец из слоновой кости. Вадим бы сказал, что это настоящий саркофаг. 

Внутри саркофага — стеклянный, подсвеченный янтарным светом куб, заполненный сотнями тысяч редчайших книг и манускриптов. Работала я в затемненном зале. Процедура была строга и всегда одинакова. Сначала меня вызывали к посетителю. Проверив бейдж, на котором был указан уровень допуска, я провожала гостя к отведенному ему столу и просила подождать. Потом выносила запрошенную книгу, клала ее на специальную подставку и ждала, пока гость разложит все свои блокноты, карандаши или диктофоны, и убедившись, что все готово, открывала нужную страницу. Перелистывала по кивку головы, следила за тем, чтобы ни одно неосторожное движение не повредило редкий экземпляр. Четыре дня в неделю, с девяти до семи я принадлежала старинным драгоценностям и словам на языках, которых не понимаю. 

Ученым мужам и женам дела до меня было не больше, чем до фикуса в кадке. Многие забывали поздороваться и чрезвычайно удивлялись, услышав от меня, что пора возвращать книгу в хранилище, потому что библиотека скоро закрывается, и даже подпрыгивали, будто рука в белой перчатке перед их носом оказалась говорящей. 

Скучно мне не было. Тексты на латыни, старо-французском и итальянском получалось читать вверх ногами. Некоторые не длинные кусочки я успевала заучить наизусть. Богато разрисованные буквицы и поля я разглядывала с тем же сосредоточенным интересом, как и узоры на обоях, когда меня в детстве ставили в угол. К вечеру я валилась с ног, но успевала рассказать Вене, кого видела, и что прочитала.

В тот день передо мной особенно долго была страница из Ветхого Завета. Что-то про людей, спустившихся на нашу Землю с небес. Мудрые, пятиметровые великаны, носители древних, тайных знаний. Они представлялись мне черноволосыми, тонкими, с длинными руками, ногами и оттопыренными, как у эльфов, ушами.

— Нифилим, — подал голос мой посетитель, когда я в четвертый раз перечитывала восьмую строчку сверху, — Люди сошедшие с небес. Трехпалые, полагаю.

— Простите? 

Я была удивлена так, будто кактус в кадке заговорил со мной.

— Они использовали троичную систему исчисления. Знаете, как появилась двоичная?

— Не уверена.

— Она появилась из естественной дихотомии: «да или нет», «существует или отсутствует».

— А троичная?

— Как и десятичная — по количеству пальцев.

— Вы шутите?

— Шучу. Меня зовут Джон, а вас?

— Дина.

— Весь день хотел спросить, что у вас с лицом, Дина?

— В какой системе человек может существовать и отсутствовать одновременно? — вопрос вылетел у меня прежде, чем я успела удержать его.

— Хотите обсудим это за ужином? Знаю одну вьетнамскую забегаловку. Там дают хороший суп.

Я не хотела, но согласилась. 

Джон ждал меня у выхода. На свету я наконец смогла рассмотреть его. Черные, с проседью волосы, загорелое лицо, светло-зеленые глаза под очками в тонкой оправе, рубашка в мелкую клетку, твидовый пиджак. Обычный университетский преподаватель, возрастом ближе к пятидесяти, чем к сорока. Он водил старую тойоту. Внутри было чисто, но душно, пахло сандаловыми палочками и еще чем-то приторным, будто недавно в салоне раскуривали благовония.

— Так откуда взялась троичная система? — спросила я, чтобы не молчать, когда мы вырулили с парковки.

— Не знаю, — Джон пожал плечами.

— Вы преподаватель?

Он молча кивнул.

— Разве вам можно что-то не знать?

— Можно.

Суп оказался действительно хорошим. Джон налил в свой рыбный и устричный соус, накрошил кинзу и какие-то бледные ростки, присыпал сверху багровыми хлопьями чили. Палочки он попросил детские — схваченные на концах резинками.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказал он, не притронувшись к тарелке с едой.

— А вы на мой.

— Человек может одновременно существовать и отсутствовать во многих системах и местах.

— Где? — мне вдруг показалось, что он сейчас скажет, куда подевался Вадим.

— Например, во вьетнамской забегаловке. Вот вы, Дина, существуете, но отсутствуете здесь, за нашим столом. Где вы сейчас?

— На Калимантане.

— Борнео. В какой его части — Малайзия, Индонезия, Бруней?

— В горах.

— В вашей библиотеке хранится один любопытный манускрипт, — Джон вдруг поменял тему, — Написан, он, как считается, на ангельском языке.

— Манускрипт Войнича?

— Он самый. Вам довелось подержать его в руках?

Маленькая, исписанная от руки тетрадь с цветными рисунками. Никто во всем мире не знал, ни что содержат ее тексты, ни на каком они языке. Несуществующие растения и созвездия, физические эксперименты, алхимические приборы.

— Держала однажды ее в руках, но не испытала никакого трепета.

Джон посмотрел на меня с любопытством.

— Обычно девушки вашего возраста испытывают, как минимум интерес, а большинство людей азарт и нестерпимое желание разгадать эту загадку.

— И вы?

— И я. Но это в прошлом. 

— Потому что разгадали?

— Потому что нашел первоисточник. Буду в вашем замке из слоновой кости на следующей неделе. Могу показать.

Первоисточник оказался одиночной пергаментной страницей мелкого формата, больше похожей на записку. Почерк мне показался детским.

— Это старофранцузский, — Джон показал на стул, чтобы я села рядом, — Знаю, что вам по силам прочесть, но я переведу.

Люция умерла на Пасху и сразу попала в рай. А я в ад.

Приняли меня хорошо. Кормили сытно, стелили мягко, работой сначала не благословляли — ждали пока приду в себя.

Сестра Агата водила меня гулять, наставляла, учила держать четки и голову склонять не как теленок, а в смирении.

А когда я освоилась, сестра Катерина посвятила меня в тайну. Взяла у меня слово и две капли крови, что сохраню и не выдам.

У них было особое письмо, сложный шифр, только для сестер. Даже если настоятельница найдет, прочитать не сможет. О чем угодно можно говорить — ничего не будет. А кто придумал шифр — неизвестно.

После той Пасхи я рассмеялась в первый раз. Глупенькие курочки. Склевали брошенные настоятельницей зернышки, и не подумали, что старая лиса провела их.

Я быстро выучила шифр. В записках выводила, что в этих стенах мне хорошо, спокойно, и столько незаслуженной радости и благодати. Ловила одобрительные взгляды настоятельницы и склоняла голову не как телёнок, а в смирении.

От этих приторных слов во рту все время было противно, как от лакричной конфеты. Недолго я крепилась. Не выдержала, рассказала сестре Бьянке историю. Все равно Люция уже в раю, а я — в аду.

Мы с ней восемь месяцев, шестнадцать дней рука за руку в одной утробе зрели, и после ни на минуту не разлучались. До пяти лет только на нашем с ней языке говорили, а потом и писали.

Сначала я сестру Бьянку научила нашему с Люцией языку, потом сестру Агнесу. Они уже других сестер.

На день другого рождения Люции мы сделали ей подарок. Она цветы любила и книги с картинками. Целый труд написали — кто что знал и умел.

Прочитает там на небесах, если захочет.

А кто расскажет обо всем настоятельнице, благословится бородавками, как жаба — так я загадала.

На бородавках и жабе я рассмеялась. В пустом полутемном зале мой смех прозвучал громко и пронзительно, как пожарная сигнализация. Мне представилось, как нас с Джоном заливает пахнущая аптекой и кабинетом химии липкая пена.

— Почему вы думаете, что это первоисточник? — спросила я.

Джон посмотрел на меня так же внимательно, как тогда за супом, и мягко улыбнулся.

— А почему вы, Дина, думаете, что Вадим к вам не вернется?