Нервный обзор книги «Историческая грамматика русского языка» или за что я ненавижу лингвистику

Долбаная сраная лингвистика!.. Впрочем, я не с того начал. Вообще Колесов — хороший, авторитетный учёный. Как всякий авторитетный учёный, он написал несколько учебников, вот и «Историческая грамматика русского языка» — также учебник для ВУЗов. Книга делится на 3 больших раздела, представленных в порядке хронологическом (т. е. эволюционном) и структурно-динамическом, поскольку язык развивался и усложнялся одновременно. Первый раздел книги называется ФОНОЛОГИЯ, второй — МОРФОЛОГИЯ, третий — СИНТАКСИС.

Итак, ФОНОЛОГИЯ. Фонология — это направление в языкознании, которое изучает звучащую речь. То есть ту часть языка, которая звучит. И тут сразу начинается путаница с терминами потому, что свиноучёные не хотят, чтобы кто-то читал их жалкие книжонки, а потому всё измельчают в фарш. Фонология изучает речь, звучащую для людей, но есть ещё фонетика — другое направление в лингвистике, она изучает тоже звучание, но звучание как нечто обьективное. Объективное блджад! И вот уже с первых страниц читатель должен различать нюансы смысла, трудноуловимую разницу между фонетическим, фонологическим, и фонематическим. Ненавижу поганую лингвистику!.. Вернёмся к первому разделу...

Почему она стоит в начале книги? Дело в том, что древнерусский язык не имел письменности в том виде, в котором мы её знаем. Есть противоречащие теории о славянских рунах, о «чертах и резах», о протоглаголическом письме и др., но все они выстроены на скудном материале. Либо это отдельные находки на территориях современной РФ, либо свидетельства путешественников прошлого, либо какая-то сто раз пересказанная и потому искажённая информация из учёных книг. Короче говоря, труд Колесова начинается с раздела ФОНОЛОГИЯ постольку, поскольку и русский язык тоже когда-то начинался с устной речи. И это небезынтересная для нас информация...

 А сейчас я вам покажу как на Белоруссию готови… расскажу историю русского языка, а вернее самый важный для наших задач её период, период когда идёт бурное взаимодействие морфологии и синтаксиса, становления предложения на рубеже между 17 и 18 веками…

Притом центральная-то наша задача, как помнится, состоит в том, чтобы прояснить эквиполентные структуры по методу «тёмное через ещё более тёмное», то есть мы попытаемся извлечь сокрытые возможности индоевропейского праязыка, которые остаточно и косвенно пребывали в малоизученном (за неимением рукописей) древнерусском. Или — иными словами — переоткрыть привативность в языке с опорой на градуальность и эквиполентность таким способом, чтобы показать на более общем плане зависимость современных логико-синтаксических структур от лингвоспецифических понятий + русского менталитета и следовательно выявить их обусловленность (читай — предпосланность) русским национальным колоритом. Как авторитетно говорит Колесов, нельзя считать наиболее повлиявшим на становление русского литературного языка ни отдельно древнерусский (эквиполентность), ни отдельно церковно-славянский (градуальность) языки, но только их общее взаимодействие. Ситуация диглоссии вкупе с двоеверием (православие + пережитки язычества), закрепившаяся на Руси к 15 веку, поспособствовала рождению народного, совершенно не канонического понимания бытия и как следствие сформировала довольно специфическую русскую культуру.

Здесь нас интересует вот этот момент перехода от градуальности к привативности 17-18 веков, связанный с появлением в языке новых форм мышления — в первую очередь среди дворян, купцов и священнослужителей.

Градуальный период развития языка (15 — 17 в. в.) в конце концов результировал в «Житие протопопа Аввакума», подарившего нам первые образцы русского литературного слога. У Аввакума вводится новая оптика (взгляд в мир от лица героя, впервые внутри текста появляется живой человек), вводится новая «живая» лексика (карамкаются, бляди), привносятся житейские элементы в духовное вроде бы повествование. Это начало долгого дрейфа от устной речи к литературному письму, воплотившемуся в качестве близкой нам языковой нормы у Пушкина. От Пушкина же до сего дня — это уже период действующей привативности, что связывается с господством логических отношений и утверждением строгих грамматических правил, а также общим ростом системности языка.

Имеется несколько знаковых и потому крайне интересных грамматических изменений, произошедших за последние 200 лет.

1. Изменения на уровне лексики. Внедрение логических отношений в структуры языка на практике означало отделение признаков от предметов. Привнесение новой лексики происходило разными путями.

• Например с помощью суффиксов –ость, -ство, -ение или –ие. Такие понятия как «радость» или «задымление» носят совершенно отвлечённый характер, они не принадлежат конкретным вещам внешней действительности, и поэтому их смысл выхолощен; по сути это слова, которые ничего не значат без поясняющих дополнений.   
• Другой способ привнесения новых понятий — всем нам знакомые советские сокращения. Благодаря им в обиходе сегодня наличествуют такие термины как «зарплата», «колхозный», «пэтэушник».
• Параллельно развивается обратный процесс — процесс исчезновения целого класса архаичных слов. Дело в том, что на до-привативных  этапах развития языка признаки и предметы ещё не были разведены порознь, поэтому существовали слова, обозначавшие различные состояния тех конкретных предметов, что относились к числу наиболее важных и знаковых для тогдашних людей. Отсюда, например, десятки имён для обозначения снега в языках северных народов. «Снег-утренний», «снег-жгучий», «снег-слепящий» — таковы примерные оттенки смыслов этих имён. В них признак и предмет сведены вместе. Соответственно разведение признака и предмета с сопутствующей утратой целого пласта важных слов – одно из важнейших изменений на уровне лексики.

2. Изменения на уровне синтаксиса. Наиболее остро эти изменения отразились в росте подчинительных форм и усилении придаточных конструкций. 

• Планомерное вживление в ткань языка множества грамматических категорий (таких как время, лицо, число, род, падеж и т. д.) неизбежно сопровождалось приматом подчинительных связей над традиционно используемыми сочинительными, в которых утверждается принципиальное равенство между отдельными словами и синтагмами внутри фразы. Например, по всем пунктам современное предложение «Варить капустные листья» состоит из словосочетания, в котором ядерным является слово «листья», а определяющим прилагательное «капустные», вдобавок к этому словосочетанию прилеплен глагол «варить». Данная конструкция оправлена подчинительной связью — гипотаксисом, если использовать термин лингвистики. Та же самая конструкция, оправленная сочинительной связью, будет выглядеть так: «капуста листие варити» — здесь нет знаков препинания, нет главных и зависимых слов, все звенья данной цепочки (потому что предложением это назвать нельзя), равноценны. То есть мы видим эквиполентный, старинный способ соположения частей.   
• В качестве затравки к теме вхождения в грамматику придаточных предложений и сопутствовавшего этому вхождению притока новых союзов, можно дать следующую классификацию: определительные, обстоятельственные и изъяснительные. Взять изъяснительные: к ним относятся вставыши, начинающиеся с союзов «что», «чтобы», «как» («Я встал, чтобы не упасть»). Благодаря новым типам придаточных в языке открылась неведомая прежде лакуна, позволяющая размышлять о внутреннем устройстве доселе неуловимых предметов, явлений или процессов.

3. Ещё одна трансформация произошла через сближение и схематизацию важных для русского мышления смысловых категорий, необходимых для логической полноты высказывания. О чём это?

• Произошёл отрыв некоторых слов от первоначальных значений с последующим их переводом на уровень флексий (грамматикализация). Например, этот процесс затронул возвратное местоимение «себя», превращённое в суффикс «–ся», в той же логике трансформировались многие предлоги и окончания. Обычно процесс движется в такой последовательности: свободное слово (существительное, глагол) →  служебное слово (предлог, союз, артикль) → аффикс (суффикс, приставка) → флексия. Так, наречие «поодиночке» образовалось из-за утраты предлогом его семантической роли, что вылилось в кооптацию с существительным и последующую подстройку окончания под примкнувший предлог с итогом в виде образования новой лексической единицы. Согласно законам естественной жизни языка, смыслы внутри предложения как бы стремятся уместиться наиболее компактным образом, чтобы каждая клаузула обладала широчайшими возможностями выражения для трансляции самых трудноуловимых оттенков значения.

4. Пожалуй, ещё одним новшеством, о котором стоит упомянуть, стала смена временной перспективы.

• Если прежде в языке восприятие концентрировалось на самом описываемом событии — безотносительно к тому, какова была в нём роль рассказчика, — то теперь событие прикрепляется к моменту речи и тому, кто о нём говорит, то есть событие встраивается в однонаправленный вектор времени и как следствие встраивается в логические цепочки. К примеру, предложение «Я написал статью» предполагает, что статья уже написана — написана к настоящему времени, точно также привязано к «здесь-и-сейчас» предложение «Я не писал статью» (в смысле — не писал на текущий момент). Если же поместить эту фразу в до-привативную матрицу языковых отношений, то произойдёт перенос акцента на само событие «не написания статьи», и хотя внешне фраза, может быть, сохранит прежний вид, её семантическая начинка станет уже совершенно иной.