Ты шла...
С небес сморкалось Солнце.
Так бывает,
когда погожих дней наперечёт,
и Солнце, простудившись, вниз течёт,
Земли поверхность скользким покрывая...
Погожий день глядел во все глаза.
Он вёл своей рукою — ветром нежным
по плоти, проникая под одежду,
по голубым, как волны, волосам...
Ты шла...
Гудел назойливо перрон.
В чаду мелькало здание вокзала.
Через динамик женщина сказала
невнятную херню.
Тестостерон,
казалось, пёр из каждого мужчины,
что шли навстречу, жадные...
Ты шла.
А радуга, похожая на шланг,
призывно гнулась в небе без причины.
Порадовав, исчезла...
Твой вагон.
Стоящие на страже проводницы —
покой и отчуждение на лицах.
Негласный невмешательства закон.
Купе СВ.
Попутчик мил и сед,
усат и откровенно неприличен,
роняя комплименты, длинным спичем
заёбывал, как белку в колесе
заёбывает вечный эскалатор.
— Остановись! Ну хватит трёпа, дядь,
Перед тобою женщина — не блядь, —
Ему ты разъяснила тёплым матом.
Сидел, сопел обиженно в окно,
затем достал коньяк и обречённо:
— Въебём?!
А ты: Въебём, — стесняться чё нам?!
Как Вам — не знаю, мне уж всё равно.
Вагон качало...
Ушлая Луна
подсматривала бойко через щёлку.
В тебя входил усач розовощёкий,
с губы его лица текла слюна...
Растрёпанный, он вышел покурить.
А ты, глотая чай, давно остывший,
подумала о том, кто в тамбур вышел,
со всею теплотою, что внутри
тебя жила...
А утром был перрон,
и в дымке мутной — здание вокзала.
Тебя встречал твой муж, ему сказала:
— Прости, я не люблю уже, Пьеро.