Комментарий к «Руслану и Людмиле». Песнь Первая. Похищение Людмилы 1

В сцене брачной ночи заглавных героев, на первый взгляд, все ясно: подготовительный этап, начало полового акта, похищение героини. Описание не сказать что подробное, но внятное, динамичное и достаточно деликатное. Небольшие неопределенности вроде бы не мешают пониманию происходящего, нельзя о таком интимном деле говорить с полной определенностью. Но далее идет лирическое отступление, которое заставит нас вернуться к этому описанию за прояснением некоторых моментов. Отступление, как мы говорили, содержит критическую неопределенность, место, которое не согласуется ни с предыдущим, ни с последующим сюжетным действием, требующее для этого согласования определенного кода.
Напомню:

Ах, если мученик любви
Страдает страстью безнадёжно,
Хоть грустно жить, друзья мои,
Однако жить еще возможно.
Но после долгих, долгих лет
Обнять влюбленную подругу,
Желаний, слез, тоски предмет,
И вдруг минутную супругу
Навек утратить... о друзья,
Конечно лучше б умер я!

Свадьбе, как мы теперь можем думать, предшествовали «долгие, долгие годы» мучительной разлуки. Этот мотив созвучен возможному циклическому сюжету, о котором говорилось во введении (https://alterlit.ru/post/80711/). Однако сейчас нас интересует другая неопределенность. С какого момента прошла минута — дефлорации героини или какого-то другого совместного действия молодоженов? Имела ли место дефлорация? Что произошло между ними непосредственно перед похищением Людмилы?

Вы слышите ль влюбленный шепот,
И поцелуев сладкий звук,
И прерывающийся ропот
Последней робости?.. Супруг
Восторги чувствует заране;
И вот они настали… Вдруг...

Что за восторги настали? Имеется в виду начало полового акта? Какой из его начальных этапов — предварительные ласки, проникновение члена во влагалище, нарушение девственной плевы? Или это уже эякуляция? Не будь «вдруг», не появись внезапно похититель, мы бы, скорее всего, остановились на последнем варианте. Хотя исключать скорострельность Руслана тоже нельзя.

Итак, текст не дает нам ответа на вопрос, с какого момента прошла минута и чем она закончилась.
Так ли это важно? Может быть, данная неопределенность как раз и указывает, что произошедшее перед похищением никого не должно волновать, кроме самих главных героев. Брачное действо длилось минуту, поэтому — «минутная супруга». Всё. Фактическое содержание «минутного супружества» не имеет отношения к сюжетной функции темы супружества. Однако сюжетным значением обладает не только она, но и сексуальное желание, которое, как мы говорили, является мотивировкой героических деяний героя. Это, казалось бы, ничего не меняет — если даже Руслан овладел Людмилой до похищения, он все равно потом снова захочет секса. Но нет, здесь важна логика литературного текста. Поскольку речь идет о сюжетной мотивировке, должно быть «единство желания»: завязка — неудовлетворение по какой-то причине, кульминация — удаление этой причины, развязка — удовлетворение. Стремление к повторному удовлетворению снижает мотивировочный эффект сексуального желания, в напарники ему просятся другие составляющие тему супружества мотивы (например, ненасытность, ревность, желание что-то доказать). Таким образом, содержание этой темы, а следовательно и «супружеской минуты», которой она предметно исчерпывается, все-таки актуально. Иначе мы не понимаем, что движет Русланом, психологическая линия теряет для нас ясность. Другими словами, дело не в нашем «грязном» любопытстве, а в адекватном чтении.

Людмила традиционно считается оставшейся целомудренной после брачной ночи с Русланом. Но подтверждение этому можно найти только в строках, не включенных в окончательный вариант поэмы:

Он, вопреки своим годам,
Уж мыслит хладными трудами
Сорвать сей нежный, тайный цвет,
Хранимый Лелем для другого...

Хотя и здесь неясно, утверждает текст сохранность «тайного цвета» или атрибутирует ее мнению Черномора. Так или иначе, первое издание — это уже другое произведение, к которому мы не можем обращаться за аргументами.

Угадавший по внешнему виду Руслана ход его мыслей Финн расписывает половое бессилие Черномора и успокаивает витязя тем, что любовь седого колдуна ей не страшна:

Ревнивый, трепетный хранитель
Замков безжалостных дверей,
Он только немощный мучитель
Прелестной пленницы своей.

Ранее он назвал Людмилу «юной девой». Говорит ли это о том, что он считает ее девственницей? Далеко не факт. А если и да, то он просто может быть не в курсе.

Покинув Финна, Руслан мыслит так:

Иль суждено, чтоб чародея
Ты вечной пленницей была
И, скорбной девою старея,
В темнице мрачной отцвела?

Эти строки уже ближе к теме девственности. Но здесь вполне может иметься в виду, что Людмила не так и останется целомудренной, а будет вести образ жизни старой девы, и «скорбеть» ей предстоит не о нераспустившемся «тайном цвете», а о его отцветании.

Стал ли бы рассказчик опираться на личный опыт, подтверждая вероятность воздержания Руслана со спящей Людмилой, если бы она была девственницей?

И верю я! Без разделенья
Унылы, грубы наслажденья:
Мы прямо счастливы вдвоем.

Возможно, стал бы, но согласитесь, это разные воздержания: одно — от формально уже рутинного секса, другое — от совместного вступления в половую жизнь. Соответственно, модус «неразделения» был бы тоже различным: в первом случае оно больше походило бы на маленькую внутрисемейную кражу (почти шалость), во втором — на внутрисемейное предательство. И конечно, взаимное ощущение счастья при втором разделении нельзя назвать неизбежным, ни даже характéрным. Следовательно рассказчик либо сильно накреняется в сторону своего личного опыта, игнорируя ситуацию Руслана, либо считает ее ситуацией первого типа. Тем самым содержание этой «минутной» ситуации — пусть не самым очевидным образом, но все же несомненно — проблематизируется.

Итак, текст допускает состоявшуюся до похищения дефлорацию героини. Дело, как мы сразу догадываемся, в рассказчике, его личных ассоциациях. Но с этим выводом стоит подождать — мы не можем исключать, что обстоятельства брачной ночи, а также прочие упоминания «девства» и «супружества» рассказчик точно переписал из источника. Поэтому внимание первым делом надо сосредоточить на сказочном предметно-тематическом плане.

Возвращаемся к описанию похищения, и в глаза нам бросается еще одна непонятность — «Восторги чувствует заране». Это какие? Те, которые в следующий момент «вот настали»? Не будем заново перечислять варианты, какой восторг ни возьми, почувствовать его заранее крайне затруднительно. Допустим, имеется в виду «предчувствует», весь изготовился вкусить, психологически и физиологически мобилизовался, может быть, еще даже не имея о «восторгах» ясного представления. А форма «чувствует» использована, чтобы показать, что он как бы уже десантировал свое чувственное восприятие в точку, которая отныне принадлежит к его законным владениям. Тем самым набивается цена предстоящему облому. Но увы, это лишь благонамеренная натяжка, основанная на сюжетном забегании вперед. В первом чтении она прокатывает, мы вместе с рассказчиком сокрушаемся о незаконно отнятых у витязя восторгах. Но после «долгих, долгих лет» и «минутной супруги» наш мимезис начинает буксовать и мы внимательнее вглядываемся в сцену похищения, ожидая найти в ней что-то помимо описания брачной катастрофы. Например, отголоски такой же, произошедшей ранее. Или следы заговора. Или что-то еще.

Георгий Гачев увидел в поэме «сон о смертельно-страстном соитии. С брачной постели похищают Людмилу. Но именно этого ждет дева от “тайны брачной постели”: что похитят ее как деву, сорвут покров ее девственности. Само похищение представляется как явление колдуна — карлы бородатого. Черномор — это фаллос собственной персоной, обросший волосами, — Приап в сознаньи русских дев. Черномор уносит с собой Людмилу (Людмила — чисто женское начало — ему отдается). В ходе акта, который есть сногсшибательное головокружение и ощущается как полет, скачка и транс, — проносятся видения: ей чудится, как она бродит по райским садам, по замку — в то время как над ней работают, за нее борются, толкая друг друга, четыре здоровых мужика = богатыри Руслан, Рогдай, Фарлаф, Ратмир.
Наконец наступает высший момент: полет Руслана в небо на бороде Черномора — восхищение, упоение битвы — и вот удар, срезана борода — и сила истекает, наступает сладкая истома, тишина, утро и пробуждение»*. 
Но ведь это может быть и сон Руслана. Восторги чувствует заранее, но как только они настают, как только витязь вставляет свой член в ее лоно, он обнаруживает девственную плеву нарушенной. Кто-то до него был у Людмилы, кто-то похитил ее целомудренность, похитил у него супругу. И в ревнивом воображении богатыря вырастает драма мести коварному предшественнику.
Для такого прочтения оснований, кажется, не меньше, чем для предложенного Гачевым. Прежде чем отбросить оба варианта как чересчур для нас метафизические (мотив сна ничего нам не дает, не прибавляет никаких новых валетностей даже сказочному плану, не говоря о метатекстуальном и культурно-историческом), заметим, что ни тот, ни другой не противоречат тексту в исходном пункте: происходящее в брачную ночь до момента похищения лишено определенности как в предметном (из-за чего мы, вслед за Гачевым, имеем право предположить, что проникновение состоялось), так и в фокальном плане — неизвестно, с чьей точки зрения изображаются события — Людмилы или Руслана. Более того, здесь добавляются еще, как минимум, две точки зрения —

Вы слышите ль влюбленный шепот,
И поцелуев сладкий звук,
И прерывающийся ропот
Последней робости?.. —

того, кто задает этот вопрос, и тех, кому он адресован. Ответственность, похоже, возлагается на нас, читателей: от того, что именно мы услышим, зависит содержание эпизода. Но мы, конечно, не будем столь опрометчивы, чтобы брать ее на себя прежде, чем внимательно проанализируем текст.

 

В каждом новом стихе до появления похитителя мы находим очередное действие главных героев, последовательно приближающее их к кульминации брачной ночи. Выделены все главные моменты: создание интимной обстановки, раздевание, любовные речи, поцелуи, телесный контакт. Один за другим используются традиционные эпитеты, но от тривиальности описание спасает частая смена точек зрения, хотя мы не всегда можем точно сказать, кому они принадлежат и что эта смена действительно происходит. Так или иначе, благодаря этой смене (или ее иллюзии) создается своего рода фокальная объемность повествования: не доминирующие в данном стихе точки зрения все равно остаются активны и могут учитываться при составлении общей картины происходящего. Однако в виду их недостаточной конкретизации в предыдущий момент и молчаливого участия в настоящий появляется вариативность семантизации этих точек зрения, к объемности прибавляется внутренняя семантическая динамичность, которая, из-за отсутствия каких-либо уточнений, наследуется следующими стихами.

Проследим этот процесс, попутно проясняя зачастую кажущиеся несущественными неопределенности.

1-2

И вот невесту молодую
Ведут на брачную постель...

Почему ведут именно Людмилу, а не обоих молодоженов?
Кто ее ведет?

— Ведут, по всей видимости, служанки, но возможно, (также) родственники или придворные бояре. С точки зрения «лицевой» повествовательной логики, конкретизация ведущих необязательна, так как они не играют никакой роли в сюжете. Но сюжетная логика у нас уходит в сторону от «лицевой» линии, и мы еще не знаем, в какую, поэтому допускаем актуальность данной неопределенности.
— Возможно, внимание акцентируется на Людмиле как главной участнице брачного действа, все же это терем ее отца.
— Возможно, Людмила чувствует себя не очень хорошо и нуждается в поддержке.
— Но скорее всего, на данном этапе ситуация дается с точки зрения героини. Она как бы говорит о том, что происходит именно с ней. «Ведут» — это, возможно, об одном Руслане, Людмила не различает, кто и сколько человек ее ведут.
— Сразу выскакивает альтернативное предположение, что дается как раз точка зрения Руслана, который видит Людмилу со стороны, сама она себя не помнит. Глагол «ведут», казалось бы, не очень подходит к данной ситуации, превращая жениха едва ли не в палача невесты. Однако тут мы вспоминаем, что на свадьбе не было традиционного брачного поцелуя под крики «горько» и что нигде в поэме не говорится о надежде Руслана на ответное чувство Людмилы (за исключением словосочетания «влюбленная подруга», которое использует рассказчик в лирическом отступлении, но он может руководствоваться своими личными ассоциациями). А вслед за этим как-то уж совсем гротескно на память приходят слова Финна, которые, как мы говорили, можно отнести не только к сражению Руслана с печенегами, но и продолжению прерванной брачной ночи:

Тебя блаженство ожидает;
Тебя зовет кровавый пир;
Твой грозный меч бедою грянет...

Не за потерянную ли девственность обрушится меч на голову девушки? Нет, Руслан вовсе не так жесток, просто он, в отличие от нас и Финна, ничего не знает о печенегах. К тому же его меч до этого уже чуть не отсек ей голову, когда он случайно сбил со спящей Людмилы шапку невидимку. Страх, что он сам может оказаться палачом возлюбленной, вполне мог сфокусировать этот смысл в словах старца. А если действие движется по кругу, то не исключено, что сцене пира в начале поэмы предшествовало чье-то подобное наставление.

Вспоминаются и напутственные слова Финна после первой встречи:

Седой мудрец младому другу
Кричит вослед: «Счастливый путь!
Прости, люби свою супругу,
Советов старца не забудь!»

За что Руслан должен был ее простить? Ни малейшего намека на какую-то вину Людмилы в речи Финна не было. Что должен был подумать витязь? Не заронил ли старец в нем подозрение или усугубил ненароком оное, мучившее того, возможно, еще во время брачной ночи? 
Ассоциация с казнью, конечно, находится далеко на заднем плане содержания этой сцены, но сбрасывать ее со счетов, наверно, не стоит.

3-4

Огни погасли… и ночную
Лампаду зажигает Лель.

Какую функцию выполняет многоточие?
Почему сначала гасят огни, а потом зажигают лампаду? Логичнее было бы наоборот.
Несет ли образ Леля какую-то смысловую нагрузку, помимо обозначения любовного характера последующего действия?

— Многоточие отделяет «официальную», публичную, часть праздника от интимной, скрытой от посторонних глаз. О том, что будет дальше, аудитория может только догадываться и поэтому включает мифологическое сознание — вплетает бога любви Леля.
— Многоточие драматизирует его выход на сцену. В этом случае активизируется слабая коннотация «огни погасли сами». Кстати, Лель — единственное поименованное в поэме божество, сверхъестественные сказочные и безымянные демонические существа есть, а богов больше нет. Причем первый раз его упоминает сам Баян, легендарный сказитель, высший литературный, а возможно, и религиозный авторитет в этих краях. Не является ли Лель здешним верховным божеством? Контекстная романтическая тема (Жуковский и Ко) делает эту ассоциацию значимой.
Возможно, образ Леля знаменует вступление в действие сверхъестественных сил. В этом плане важна ассоциация Черномора с Амуром. Как мы говорили, в свете сразу угаданного критиками источника эпизода пребывания Людмилы в замке Черномора — поэмы И. Ф. Богдановича «Душенька» — карлик оказывается на месте Амура, перенесшего заглавную героиню в свои чертоги. Лель, как известно, русский вариант Амура. Не исключено, что «красавиц давний похититель» использует для своих темных дел личину Леля. А как же «Лелем свитый им венец», о котором поет Баян? Но венцов должно быть два, если они свадебные. Если он один на двоих, то, возможно, он не свадебный.
— Возможно, многоточие обозначает смену точек зрения: для пасмурно настроенной Людмилы погасли огни, для нетерпеливого Руслана воссияла эротическая лампада. Или наоборот: для Руслана кончилось время горячего нетерпения и началось (очередное) испытание, Людмила погружается в атмосферу сексуального приключения. Нелогичная последовательность отключений и включений света может указывать на субъективность обеих точек зрения: каждый из молодоженов выделяет что-то одно, не замечая другого, хотя оно какое-то время сосуществует с первым.
— Отметим одну очень маленькую вероятность, которая, однако, не противоречит тексту и пригодится нам для линии «мифологизации»: не говорится, что погасившие огни сопровождающие покинули опочивальню.

5

Свершились милые надежды...

Чьи и какие милые надежды свершились?

— Вероятно, надежды новобрачных уединиться и наконец-то заняться сексом.
— Но тогда должна быть общая для молодоженов, объединяющая их «надежда». Множественное число дает повод думать, что речь идет о различии надежд Руслана и Людмилы, как минимум различном их оформлении в сознании каждого — будто оба они желают секса, но представляют его по-разному. Однако во взаимности этого желания, как мы говорили, сомнения появляются еще во время пира: он — «в восторге, в упоенье», она — «как будто сердцем приуныла», и тут вдруг — «милые надежды». Словом, сексуальное желание как общее содержание надежд Руслана и Людмилы очевидным образом проблематизируется. Напрашивается вывод, что свершились надежды одного из молодоженов. Того, кому переходит точка зрения в данном стихе. 
— А может быть, и не их, а Леля. Недаром в слове «свершились» содержится провиденческая сема: свершаться — значит сходить сверху. Следующий, выглядящий «этикетным», стих «Любви готовятся дары», возможно, подразумевает подношение славянскому богу любви, под личиной которого, как мы говорили, проступают черты Черномора.
— Или надежды «приведших» Людмилу «гасильщиков огней», которые собираются стать свидетелями предстоящего акта. Эта вероятность чрезвычайно мала, но она имеет шансы сработать.
— Мы еще не говорили о прошедшем времени глагола, а оно, в частности, указывает, что «милые надежды» захватывают тему официального заключения брака. Разные они потому, что жених и невеста приближались к этому моменту как бы с разных сторон, с разными судьбами и разными мыслями в голове. Одна общая надежда означала бы, что они объединились (срослись душами) еще до свадьбы и ничего существенного в этот день не происходит. Множественное число подчеркивает, что уже заключенный союз еще не вступил в фазу практической реализации. Тем самым нагнетается драматизм предстоящего разъединения влюбленных. Единственное число существенно уменьшило бы масштаб катастрофы.
Однако из-за упоминания брачной постели, бога любви Леля, подготовительного возжжения лампады, «любви даров» семантика «милых надежд» заметно перевешивает в сторону предстоящего полового акта, делая мотив заключения брака фоновым, хотя и не совсем бесполезным — годным для нужд «лицевой» повествовательной линии, прикрывающей семантическое непотребство, которое творится с «милыми надеждами» в «теневом» плане.

6

Любви готовятся дары...

Что за дары готовятся, кем и кому?

— Понятно, что одариваемыми и дарителями могут быть Руслан и Людмила по отношению друг к другу, оба они могут быть одариваемы любовью, они оба могут что-то принести на алтарь любви, благо божество уже в храме.
— Понятно, в свете вышесказанного, что даром Лелю может оказаться сама Людмила.
— Упомянем и маловероятный вариант с участием оставшихся в комнате сопровождающих невесты, которые, возможно, тоже готовы если не преподнести и/или получить какие-то подарки, то пронаблюдать за вручением.

 

* Гачев Георгий. Национальные образы мира. Космо-Психо-Логос. М., 1995. с. 243.