Тайны Карамзина: Оды Александру I. «Да он вдохнет вам жар, как петь»

Начало здесь https://alterlit.ru/post/78804/ 

Барковский подтекст оды «К Милости» нашел неожиданное, хотя, с другой стороны, вполне логичное продолжение в карамзинских одах, посвященных Александру I. Знаменательно, что в том же 1801 году, в котором они были написаны и опубликованы, Карамзин включил Баркова в «Пантеон российских авторов», отметив, что он «прославился собственными замысловатыми и шуточными стихотворениями, которые хотя и никогда не были напечатаны, но редкому неизвестны. <...> Барков родился, конечно, с дарованием; но должно заметить, что сей род остроумия не ведет к той славе, которая бывает целию и наградою истинного поэта».
Хотя сей род остроумия не был свойствен Карамзину, его собственное остроумие, касаясь царственных особ, на этот род опиралось. Ода «Его императорскому величеству Александру I, самодержцу всероссийскому, на восшествие его на престол» перекликается с известной нам одой «Победоносной героине пизде».

На этот раз Карамзин избирает в точности такой же тип строфы (четырехстопный ямб, AbAbCCdEEd), но строф у него 14, у Баркова — 10.

Отчетливая перекличка начинается со вторых строф (курсив везде в тексте мой):

Карамзин

Как ангел божий ты сияешь        
И благостью и красотой
И с первым, словом обещаешь
Екатеринин век златой,
Дни счастия, веселья, славы,
Когда премудрые уставы
Внутри хранили наш покой,
А вне Россию прославляли,
Граждане мирно засыпали,
И гражданин же был герой.

Барков

Парнасски Музы с Аполлоном,
Подайте мыслям столько сил,
Каким, скажите, петь мне тоном
Прекрасно место женских тел?
Уже мой дух в восторг приходит,
Дела ея на мысль приводит
С приятностью и красотой. —
Скажи, — вещает в изумленьи, —
В каком она была почтеньи,
Когда еще тек век златой?

И снова общая рифма! Не весть какая оригинальная, но контекст (в который, кстати, входит и предыдущее одическое хулиганство) решает. 
Последнее барковское четверостишие Карамзин преобразует в начало гимна «златому веку» Екатерины, занимающего значительную часть его оды. Александру переадресуется здесь «красота»; «приятность» трансформируется в «благость», более приличествующую мужскому достоинству адресата. При этом обращение к автору оды «Победоносной героине пизде» его изумленного «духа» — «Скажи...» — замещается «первым словом» юного монарха, под которым имеется в виду манифест, объявлявший о вступлении на престол сына Павла I.
Параллели с «делами» барковской героини возникают в еще одном карамзинском фрагменте:

Воспитанник Екатерины!
Тебя господь России дал.
Ты урну нашея судьбины
Для дел великих восприял:
Еще их много в ней хранится,
И дух мой сладко веселится,
Предвидя их блестящий ряд.

Мотив веселья заставляет вспомнить уже известное нам обращение:

Пизда, веселостей всех мать.

С темой Екатерины, как видим, в карамзинскую оду из стихотворения «К Милости» перекочевывает соответствующий интертекст. Генетическая связь с этим стихотворением особенно заметна в продолжающей тему «златого века» третьей строфе оды, где возникает мотив «милости» и где мотив «любви одной» вновь оказывается связан с темой монаршей власти:

Карамзин

Когда монаршими устами
Вещала милость к нам одна
И правила людей сердцами;
Когда и самая вина
Нередко ею отпускалась,
И власть монаршая казалась
Нам властию любви одной.
Какое сердцу услажденье
Иметь к царям повиновенье
Из благодарности святой! 

Барков

Одной ей были все подвластны,
Щастливы ею и бесчастны,
Все властию ея одной
На верьх Олимпа подымались
И в преисподню низвергались
Ея всесильною рукой.

Первые три карамзинские стиха подхватывают центральную тему «К Милости» и приводят на память мотив «сердечных слез», проливаемых по адресу императрицы. Этот мотив, как мы говорили, перекликается с барковским стихом «Но всех сердцами обладает»; с ним же еще более очевидным образом корреспондирует стих «И правила людей сердцами». Отзывается этот мотив, вместе со своим барковским подтекстом, и в стихе «Какое сердцу услажденье». В свою очередь, стихи «И власть монаршия казалась / Нам властию любви одной», развивающие тему трех первых, корреспондируют на лексико-семантическом уровне с барковским стихом «Одной ей были все подвластны». В свете этой корреспонденции процитированные строки Баркова, начиная с данного стиха, выступают в качестве пояснения к тому, что имеется в виду автором оды Александру под «властию любви одной»: «щастливы ею и бесчастны, / Все властию ея одной»; стих «На верьх Олимпа подымались» проецируется на екатерининских фаворитов, а стих «и в преисподню низвергались» — на преследования императрицей Новикова и его соратников, послужившие поводом для написания «К Милости».
Возникающая далее в оде Александру тема героев екатерининской эпохи перекликается с идущей далее у Баркова темой «героев прежних веков», совершавших свои подвиги во имя главной героини его оды. То есть и здесь Карамзин ориентируется на композицию барковской оды в целом.
Однако эта ориентация распространяется только на ту часть стихотворения, которая посвящена Екатерине и ее эпохе; в другой части, состоящей, как и предыдущая, из семи строф и содержащей советы новому монарху, барковские реминисценции мной замечены не были. Но среди этих советов есть такой, который явно относится к подтексту первой части:

Да здравствуют благие нравы!
Пример двора для нас закон.
Разврат, стыдом запечатленный,
В чертогах у царя презренный,
Бывает нравов торжеством...

Барковские аллюзии, которыми насыщены предыдущие карамзинские строфы, дают основания полагать, что в данном фрагменте имеется в виду распущенность Екатерины и ее приближенных.
Итак, барковскими реминисценциями в первой части оды Карамзин дает понять, какой опасный смысл приобрело заявление Александра о желании царствовать «по законам и по сердцу августейшей бабки нашей государыни императрицы Екатерины Вторыя». Иронически обыгрывая этот смысл, автор оды не упускает из виду главный позитивный момент заявления о преемственности: намерение соответствовать статусу просвещенного монарха («Ты будешь солнцем просвещенья»). К отличному от екатерининского пониманию «просвещенности» (Александр, не будь пиздой) Карамзин и призывает адресата во второй части.

Это отличие подчеркивается в следующей его оде «На торжественное коронование его императорского величества Александра I, самодержца всероссийского» (18 строф, четырехстопный ямб, AbAbCddCee), в которой Карамзин, оценивая первые шаги нового монарха по стезе просвещенного правления, вновь опирается на барковский интертекст — оду «Хую» (12 строф, четырехстопный ямб, AbAbCCdEEd). Параллели с произведением Баркова, как и раньше, возникают не только на лексико-фразеологическом и мотивном, но и на композиционном уровне. Именно корреспонденция на этом уровне, особенно ярко проявляющаяся в перекличке первых и последних строф Карамзина и Баркова, может служить подтверждением релевантности порой не очень отчетливых параллелей на других уровнях.

Начнем с сопоставления первых строф:

Карамзин

Россия! торжествуй со славой!
Се юный царь, краса людей,
Приял венец и скиптр с державой,
Чтоб быть примером для царей!
Восстань, ликуй, народ великий!
Блистай, веселие сердец!
Любовью отдан сей венец.
Гремите, радостные лики:
«Монарх и подданный его
В душе желают одного!» 

Сколь трудно править самовластно
И небу лишь отчет давать!

Барков

Восстань, восстань и напрягайся,
Мой хуй, мужайся, стой, красней,
На грозну брань вооружайся
И стену ты пизды пробей.
Пробей и, кровью обагренный,
Явись, сугубо разъяренный,
Удобен к новым чудесам.
Да возгласят хвалы повсюды
Тебе, герой, другие уды,
Воздвигнув плеши к небесам.

О тематической преемственности предыдущим промонархическим стихотворениям Карамзина здесь свидетельствует стих «Любовью отдан сей венец». В нем емко сформулирована глубинная (подтекстовая) суть двух этих стихотворений и намечен курс на продолжение способствовавшей ее выражению интертекстуальной стратегии. Подобно тому как Екатерина оказалась у Карамзина на месте героини оды «Победоносной героине пизде», Александр оказывается на месте заглавного героя оды «Хую».
Переходя к сопоставлению последних, прежде всего обратим внимание, что образы того и другого — как и в случае с героинями од, сопоставлявшихся нами первыми, — появляются во втором стихе первой строфы; при этом барковский призыв «красней» преобразуется у Карамзина — с сохранением рифмы — в определение «краса людей». Призыв к «другим удам» возгласить «герою» «хвалу повсюду» трансформируется в мотив «примера для царей». «Воздвигнутые к небесам плеши» отдаются в призыве «Блистай, веселие сердец!» и весьма курьезно — в выраженной в двух последних карамзинских стихах констатации сакральной природы царской власти. «Веселие сердец» приводит на память уже знакомые нам «сердечные» мотивы.
Любопытно также, что барковский призыв «восстань» переадресуется Карамзиным русскому народу, который, вероятно, должен был увидеть в новом императоре символическое выражение своей удали и красы: «Монарх и подданный его / В душе желают одного!» В этих строках, вероятно, имеется в виду барковский подтекст мотива «любви одной» в предыдущей карамзинской оде.
«Другие уды» — в интерпретации Карамзина «цари», «примером» для которых должен стать Александр I, — отзываются и в начале четвертой строфы оды «На торжественное коронование...», в пятом стихе которой появляется упомянутый выше мотив:

Короны блеском ослепленный,
Другой в подвластных зрит — рабов;
Но ты, душою просвещенный,
Не терпишь стука их оков;
Тебе одна любовь прелестна...

В мотиве «просвещенности» нового монарха уже несколько конкретизируется смысл сопоставления Александра с героем Баркова, до этого представлявшийся исключительно юмористическим, основанным только на аналогии приема, применявшегося автором при изображении Екатерины. Как становится ясно из последующих строф, это сопоставление должно подчеркнуть различие между внуком и бабкой именно в отношении к их «просвещенному» статусу.
Следующая строфа Карамзина перекликается с четвертой строфой Баркова:

Карамзин

Сколь необузданность ужасна,
Столь ты, свобода, нам мила
И с пользою царей согласна;
Ты вечно славой их была.
Свобода там, где есть уставы,
Где добрый не боясь живет;
Там рабство, где законов нет,
Где гибнет правый и неправый!
Свобода мудрая свята,
Но равенство одна мечта.

Барков

О! дар из всех даров дражайший!
Ты, хуй, всего нужнее нам,
Для нас ты к щастью путь сладчайший,
Орудие утех пиздам.
И радость только там родится,
Где хуй стоит, где он ярится.
Геенна там, где хуя нет.

Барковский герой последовательно замещается в аналогичных синтаксических оборотах «мудрой свободой», «уставами» и «законами», удачным синтезом которых, по мнению автора оды, должно стать правление Александра. Важно обратить внимание, что признаки «просвещенного» курса противопоставляются «необузданности»: этимология этого слова, связанная с конской темой, в данном смысловом контексте вызывает ассоциацию с одним из самых непристойных анекдотов о Екатерине II — ее сексуальной связи с конем. 
Таким образом, опора на оду «Хую» становится у Карамзина средством противопоставления Александра его августейшей бабке, желая подчеркнуть специфическую «просвещенность» которой он опирался на оду «Победоносной героине пизде».
Следующие две строфы карамзинской оды вновь касаются темы Просвещения. В них автор ориентируется на мотив «природы» в последних стихах четвертой барковской строфы и по-своему развивает мотив «крепкостояния» в его же пятой строфе:

Карамзин

Для глаз печальна та равнина,
Где нет ни рощей, ни холмов.
Сей дуб, Природой вознесенный,
Для низких древ не есть ли щит?
Пусть буря грозная свистит:
Мирт слабый, дубом осененный,
Растет покойно и цветет, —
Так в обществе народ живет.  

Монарх! Ты ясными чертами
Права гражданства разделил
И зрелой мудрости плодами
Утешил нас — и удивил.
Ты кратким временем правленья
Умел сердца навек пленить.

Барков

Когда б Судьба тя не создала,
Природа б целкою страдала,
И пребыл бы кастратом свет.

Ты всех и вся равно прельщаешь,
Когда ты крепко лишь стоишь.
Равно в треухе утешаешь,
Как и под чепчиком манишь.

Мотив «мудрости» свидетельствует, что корреспонденция строф касается темы «просвещения», едва ли не единственный раз почти прямо заявленной у Баркова. Эту его строфу можно считать даже программной: в ней обобщается место главного героя оды (как, впрочем, и всей поэзии Баркова) в контексте просветительской философии: в лице данного героя провозглашается приоритет природного начала над рационалистическим. В противоположность Баркову, Карамзин выдвигает на передний план разумное начало: Александр должен «титло Мудрого принять». Причем на фоне барковской строфы эта мудрость предстает как принципиально противопоставленная физиологическому влечению. 
Цель противопоставления прояснится, если обратиться ко второй параллели. Барковский мотив «бессмертной славы» Карамзин преобразует в «храм бессмертия и славы». Пророчествуя (устами Клио) о попадании своего героя в этот храм, он видит его «между Петра, Екатерины». «Между», вероятно, означает «в одном ряду». Но почему Карамзин выбрал именно этот предлог, более распространенное значение которого «посередине»?** Объяснение можно найти, обратившись к написанному им в том же 1801 году «Историческому похвальному слову Екатерине II». Здесь заметны эротические импликации в отношении не только к Екатерине, но и к Петру I:

«Екатерина явилась на престоле оживить, возвеличить творение Петра; в ее руке снова расцвел иссохший жезл бессмертного, и священная тень его успокоилась в полях вечности: ибо без всякого суеверия можем думать, что великая душа и по разлуке с миром занимается судьбой дел своих. Екатерина Вторая в силе творческого духа и в деятельной мудрости правления была непосредственною преемницею Великого Петра; разделяющее их пространство исчезает в истории. И два ума, два характера, столь между собою различные, составляют впоследствии своем удивительную гармонию для щастия народа российского!»

«Успокоение» «священной тени» Екатериной приводит на память «укрощение» ею мятежного духа в «К Милости», а также интертекст этих строк: барковскую строфу, в которой упоминаются Юпитер и Алкмена. Екатерина, как мы видели, оказывается на месте Алкмены, теперь же находится эквивалент и для Юпитера — Петр I. Ориентация Карамзина на этот миф дает ключ к пониманию не вполне ясного его пассажа, следующего после ряда оборотов, напоминающих «К Милости»***, и после строк о «просвещенности» императрицы:

«...славнейшие иностранные авторы и философы, подобно благодеятельным гениям, ежедневно украшали ее новыми драгоценностями мыслей; в их творениях искала она правил мудрой политики и часто, облокотясь на бессмертные страницы Духа законов, раскрывала в уме своем идеи о народном щастии, предчувствуя, что она сама будет творцом оного для обширнейшей империи на свете!.. Воображая сию душевную деятельность, я вижу, кажется, пред собою юного Алкида, который, в тишине собирая силы, утверждая мышцы и рамена свои, готовится предпринять геройские подвиги... Ах! Подвиг мудрого царя есть самый приятнейший в мире!»

К кому относятся образы «мудрого царя» и Геракла (Алкидом его звали до знаменитых подвигов), между собой, кстати сказать, слабо ассоциирующиеся? К Екатерине? С нею плохо согласуются мотив юности и мужской род этих образов. Образ «мудрого царя», очевидно, метит в Александра I. Недаром мотив мудрости нового монарха в карамзинской оде, как и образ «мудрого царя» в «слове...», возникает сразу после славословий Петру и Екатерине. Александр, судя по всему, подразумевается и под Гераклом; но имеются в виду не столько богатырская сила и подвиги, сколько обстоятельства рождения греческого полубога: Геракл стал плодом той самой любви между верховным божеством Юпитером и земной женщиной Алкменой, ассоциацию с которой — через посредство барковского интертекста — вызывает карамзинское описание отношений между Петром и Екатериной.
Теперь все становится на свои места: Алкид-Александр — плод описанной в «слове...» «спиритуально-сексуальной» связи бессмертного Петра с Екатериной, отсюда и его положение между — как «сына» — в оде. Тот род «бессмертной славы», который имел в виду Барков, в отношении к карамзинским персонажам приобретает, таким образом, особый — «спиритуальный» — смысл.

Этим, однако, не дезавуируется пронизывающая оду «На торжественное коронование...» параллель между Александром и барковским героем. В ее свете, при учете их противопоставления в финальной части карамзинской оды, Александр предстает как символ устремленности человеческого разума от земного («екатерининского») начала к началу сакральному («петровскому»). Эта устремленность и должна стать залогом процветания России в период правления нового монарха.

Блистают класами поля —
Эдемом кажется земля, —

говорит Александр о будущем своей страны. Колос - традиционный фаллический символ.

Корреспонденцию од Карамзина и Баркова на уровне композиционных структур венчает перекличка их последних строф:

Карамзин 

Монарх! в последний раз пред троном
Дерзнул я с лирою предстать;
Мне сердце было Аполлоном:
Люблю хвалить, но не ласкать;
Хвалил, глас общий повторяя.
Другие славные Певцы
От муз приимут в дар венцы,
Тебя без лести прославляя.
Я в храм Истории* иду,
И там… дела твои найду.

* Автор занимается Российскою Историею. (Примеч. Карамзина).

Барков

О вы, парнасские питомцы!
Составьте велегласный хор,
Писатели и стихотворцы
И весь чистейших сестр собор,
Согласно хуя прославляйте,
Из рода в род стоять желайте,
Да он вдохнет вам жар, как петь!
А я вам подражать не буду
И то вовеки не забуду,
Что хуй нам дан на то, чтоб еть.

Очевидно сходство ситуаций, составленных из аналогичного набора мотивов — хора поэтов в сопровождении муз («сестр»), исполняемых этим хором славословий по адресу героя оды, подражания автора оды этому хору («повторения общего гласа»), отделения им себя от этого хора и обращения к практической деятельности. Отметим также, что фигуральное выражение Баркова «вовеки не забуду» преобразуется у Карамзина в мотив исторических занятий.
Отказ автора в дальнейшем прославлять Александра, вероятно, связан с тем, что, признавая «спиритуальный» уровень монархических актов, он, как просвещенный человек, предпочитает наблюдать и фиксировать не всегда приглядные земные дела владык. Чем, собственно, и объясняется обращение за помощью к Баркову. 

Таким образом, барковский подтекст рассматривавшихся монархических од — это не просто забава Карамзина, не просто имплицитное снижение эксплицитного одического пафоса (фига в кармане), а дополнение позиции автора по отношению к воспеваемым им монархам важным аспектом, обусловленным просветительским характером эпохи.  

_______________________________

** Строфа начинается так:
Там — там сияют Антонины;
Там должен Александр сиять.
Расшифруем: Антонин Пий, Марк Аврелий, Коммод. На память в первую очередь приходит средний из Антонинов — император-философ Марк Аврелий; типы, представляемые основателем династии и ее завершителем, да и всей династией в целом, могли быть проиллюстрированы и более яркими историческими фигурами. Таким образом, Антонины выступают как пример династии, в списке представителей которой, состоящем из трех лиц, наиболее знаменитым и наиболее подходящим в качестве образца для подражания является занимающий место между двумя другими.

*** «...искусство пленять душу единым словом, едиными взором произвели всеобщую любовь к ней двора <...> ее проницательный взор открыл слабые стороны человеческого сердца <...> прочитала она все тайные желания истинных сынов отечества».