Тайны Карамзина: Ода «К Милости». «И всех умы берет во власть»

Карамзин — интересная и сложная фигура в русской литературе. Автор с прекрасным чувством юмора. Юмор в значительной степени характеризует человека, это же, так скажем, второе дно того, что он делает и/или говорит: первое — для начальства, второе — о начальстве, то есть это — то, что он думает. Для наших нужд такого определения юмора хватит, поскольку речь пойдет о монархических одах Карамзина — одной в честь Екатерины II (в нынешнем посте) и двух в честь Александра I (в следующем посте). Казалось бы, какой тут юмор? Карамзин, как известно, монархист, названных монархов всегда хвалил и славил, а что касается его республиканских симпатий, то они имели почти абстрактный характер — нравился ему республиканский строй, но применимым к России его не считал. Еще нравился ему республиканизм в литературе — смешение жанров, стилей, тем; политики это как бы не касалось. Хотя если душа просит, почему бы и не коснуться? Но как? Да взять и написать оды действующим монархам по барковским лекалам. Ну, не прям так уж явно, а тайком — чтобы и начальство не осерчало, и республиканская душа довольна осталась. Сделать это можно интертекстуальным способом.

Чуток теории. Интертекстуальность — элементы одного текста в другом тексте, позволяющие установить между ними смысловую корреспонденцию. Видов интертекстуальности много, но мы выделим только два: осознанная и неосознанная. Доказать осознанность бывает трудно и сейчас с этим мало кто парится, однако в нашем случае это важно, так как мы собираемся понять, что и как думал конкретный великий человек, когда заимствовал кое-какие элементы у другого небезызвестного автора. Нет, всё-таки не что думал, а как именно заимствовал. Пушкин потом интертекстуальные чудеса творил, о чем есть богатая научная литература, но вот про то, что его литературный наставник прибегал к тому же инструменту и орудовал им весьма искусно, пока не пишут.

Самым очевидным признаком осознанности является отчетливая цитата из источника, не оставляющая никаких сомнений в намеренном обращении к нему автора. Другой признак — упоминание автором данного источника в связи с данным текстом или свидетельства о его нахождении в круге внимания автора в данный период творчества. Далее нам остается только выявить угол преломления старшего текста в младшем тексте, чтобы определить направленность интертекстуальной корреспонденции. Например: события из зоопарка переносятся в королевский дворец, христианские подвижники заменяются хитрожопыми политиками, на месте глаза оказывается ухо и т. п. Если цитат и прямых указаний ориентации автора на источник нет, тоже не все потеряно — есть сюжетные схемы, композиционные приемы, системы персонажей, комбинации мотивов и ситуаций, лексический состав, фразовая ритмика. Источник этих элементов заметнее, когда они заимствуются комплексно — получается системная сюжетно-композиционная цитата.

Еще заметнее — когда среди них есть какие-нибудь особые маркеры, например, в стихотворном произведении — повторение в структурно соотносящихся местах рифмы источника. Что такого особенного в повторении рифмы? Дело в том, что рифма — элемент, не вынужденный логикой сюжетно-тематического развития, в отличие от других элементов — лексем, мотивов, ситуаций, характеров, которые выскакивают как бы автоматически при выборе темы и типа сюжета. Рифма — элемент декоративный, извлеченный автором из огромного множества свободных от смысла созвучий. Случайность повторного подобного выбора (падеж, склонение, время, число и т. д.) в аналогичном месте сюжета чрезвычайно мала. Это как если, описывая пересадку по дороге на дачу с городского автобуса на загородную маршрутку, упомянуть аналогичное объявление на остановке (допустим, на тему сексуальных услуг). Такого рода детали часто становятся маркерами интертекстуальности в прозаических текстах. Не упускайте из внимания всю сюжетную цепочку! Дипломированный скептический долбоеб приведет вам столь длинный перечень аналогичных объявлений, что к его концу вы поневоле начнете кивать — да-да, облажался доказант. А если кто и напомнит о контексте, то он приведет вам столь же длинный перечень аналогичных контекстов, чем завоюет ваше сердце навеки. В стихотворном произведении рифма значит даже больше, чем деталь в прозаическом, поскольку имеет звуковую природу (рифма, напомню, в первую очередь, фонетический феномен) и увенчивает определенный порядок слов в стихе, то есть, повторяя рифму предшественника, младший автор вводит в текст голос его сознания. Словом, рифма — это несомненное выражение авторской индивидуальности; слова, мотивы, ситуации могут быть подсказаны темой и/или сюжетом, рифма — только не относящимся к ним авторским воображением. Есть, конечно, и традиционные для некоторых тем рифмы — любовь-кровь, весна-красна, лето-согрето и пр, но их мы в рассмотрение не берем, хотя и они в составе не самых простых сюжетно-тематических синтагм могут служить показателем сознательного заимствования.

Замечу еще, что литературных произведений на русском языке в то время было совсем мало, за весь русский XVIII век было написано едва ли больше, чем Альтерлит выдает за год, поэтому угадать реминисценции читателям было нетрудно, как и авторам понять, откуда берется то, что они пишут. «Стена книг», которая усложнит проблему осознанных и неосознанных влияний, заимствований, аллюзий, начнет расти ближе к середине XIX века.

Итак, ода «К Милости» (1792) Н. М. Карамзина и ода «Победоносной героине пизде» (датировка неизвестна, между 1753 и 1768) И. С. Баркова. Первая — 8 строф: четырехстопный ямб, строфическая схема — AbAbCCx, вторая — 10 строф: четырехстопный ямб, AbAbCCdEEd. Как видите, заключительное барковское четверостишие с кольцевой рифмой замещается у Карамзина одним безрифменным стихом, напоминающем на этом фоне многоточие, типа — мог бы дописать, но лучше промолчу. В оде монархине прием не то чтобы рискованный, но явно не однозначный. 
Стихотворение «К Милости» было обращено к Екатерине II и, по словам Ю. М. Лотмана, «представляло собой смелое выступление в защиту Новикова и его соратников. Рукописный вариант, — видимо, еще более решительный, — до нас не дошел...» Этот вариант, упомянутый в письме А. А. Петрова, возможно, содержал еще более богатый материал по нашей теме. Впрочем, и окончательный текст дает достаточно оснований полагать, что смелость Карамзина проявилась не только в обращенных к императрице призывах «всем давать свободу» и «света не темнить в умах».

Перекличка начинается с первых же строк (курсив везде в тексте мой).

Карамзин

Что может быть тебя святее,
О Милость, дщерь благих небес?
Что краше в мире, что милее?
Кто может без сердечных слез,
Без радости и восхищенья,
Без сладкого в крови волненья
Взирать на прелести твои!

Барков

О! общая людей отрада,
Пизда, веселостей всех мать,
Начало жизни и прохлада,
Тебя хочу я прославлять.
<...>

Ея пещера хоть вмещает
Одну зардевшу тела часть,
Но всех сердцами обладает
И всех умы берет во власть. 

Первое, что бросается в глаза, — одинаковое местоположение — во втором стихе — и структурная идентичность обращений, и у Карамзина, и у Баркова состоящих из наименования адресата оды и обособленного приложения, в котором главное слово означает «родственное лицо женского пола» — «дщерь» / «матъ». В третьей и восьмой строфах Карамзин назовет Екатерину «Матерью». Коррелируют в определенном аспекте и обозначения адресатов: называя Екатерину «Милостью», Карамзин подразумевает, конечно, «благосклонность, жалость к требующему соучастия», но в то же время и «миловидность» (эта коннотация подчеркивается в третьем стихе) — качества, присущие и барковской героине.

Оба автора, прославляя адресата, выражают общее мнение, причем лексико-фразеологические обороты Карамзина — «сладкое в крови волненье», «взирать на прелести» — не могут не вызвать предположение, что у него, как и у Баркова, имеется в виду прежде всего мужская часть аудитории. Оба автора говорят о «радости» и «сердечных» переживаниях, доставляемых адресатом.
Вторая карамзинская строфа перекликается одновременно со следующими за процитированными стихами Баркова и его следующей, четвертой, строфой:

Карамзин

Какая ночь не озарится
От солнечных твоих очей?
Какой мятеж не укротится
Одной улыбкою твоей?
Речешь, и громы онемеют;
Где ступишь, там цветы алеют        
И с неба льется благодать.

Барков

Куда лишь взор ни обратится,
Треглавный Цербер усмирится
<...>
Юпитер громы оставляет,
Снисходит с неба для нея,
Величество пренебрегает,
Приемлет нискость на себя.
Натуры чин преобращает,
В одну две ночи он вмещает;
В Алкменину влюбившись щель.

А вот и общая рифма! Использованная Карамзиным в фонетически сходных с барковскими словах: «озарится/укротится» — «обратится/усмирится». Карамзинское «укротится», к тому же, семантически родственно барковскому «усмирится». Отрицательные частицы «ни» — «не» также говорят в пользу неслучайности сходства. Решающим аргументом становится мотив взгляда: барковский «усмиряющий взор» преобразуется в «озаряющие ночь очи» и «укрощающую мятеж улыбку». Правда у Баркова «взор», скорее, не усмиряет, а, принадлежа лирическому герою, фиксирует усмирение, но и предложенное выше прочтение не противоречит синтаксическому строю предложения, что, возможно, дало повод Карамзину условно атрибутировать «взор» барковской, а затем фактически — и своей героине.
Тематическая перекличка в данных фрагментах продолжается далее: Юпитера, «оставляющего громы» и «снисходящего с неба», чтобы провести «тройную» ночь с Алкменой (Барков, вероятно, имел в виду «в одну еще две ночи он вмещает»: согласно греческой мифологии, пока длилась брачная ночь Юпитера с Алкменой, солнце трое суток не поднималось над землей), замещают у Карамзина «немеющие» от речей Екатерины «громы» и «льющаяся с неба благодать».
Все это дает повод предположить, что во внешне безобидном первом четверостишии второй карамзинской строфы содержится подтекст, связанный с обстоятельствами написания стихотворения: иронический намек на то, каким образом — путем «ночного укрощения» «мятежной» страсти — любвеобильная Екатерина может бороться (или уже борется) с распространением в России идей Французской революции. Страх императрицы перед этой опасностью стал главной причиной заключения под стражу Новикова и его соратников.

На фоне всех этих рискованных аллюзий, возникающих, напомню, в той же последовательности, что и являющиеся их интертекстуальной основой мотивы оды Баркова, двусмысленно звучат следующие карамзинские фрагменты:

Начало второй строфы:

Любовь твои стопы лобзает
И нежной Матерью зовет;
Любовь тебя на трон венчает
И скиптр в десницу подает.

В двух первых стихах можно разглядеть намек на молодых фаворитов (А. Д. Ланского, А. М. Дмитриева-Мамонова, П. А. Зубова) престарелой императрицы, в двух следующих — на первого фаворита Екатерины Г. Г. Орлова и вошедшего в фавор позднее Г. А. Потемкина, принявших самое непосредственное участие в государственном перевороте, который привел ее к власти. В том же аллюзионном ракурсе можно прочитать и заключительные строки стихотворения:

Для чад твоих нет большей славы,
Как верность к Матери хранить.
Там трон вовек не потрясется,
Где он любовию брежется
И где на троне — ты сидишь.

Начало четвертой строфы:

Блажен, блажен народ, живущий
В пространной области твоей!

Эти строки приводят на память широко известную гравюру конца ХVIII в.: «Екатерина Вторая, стоя одной ногой в Варшаве, а другой в Константинополе, накрыла всех государей Европы своими широкими юбками, словно шатром. А они, подняв глаза и разинув рты, дивятся лучистой звезде, которая образует центр. Каждый из них произносит слова, соответственные его положению и чувствам. Папа Римский восклицает: “Иисусе! какая бездна погибели!” Король польский: “Это я содействовал ее увеличению!” и проч.» (Массон Ш. Секретные записки о России). Барковский подтекст «К Милости» дает повод предположить, что эта гравюра подразумевается и в начале стихотворения Карамзина «Ответ моему приятелю, который хотел, чтобы я написал похвальную оду Великой Екатерине» (1793):

Мне ли славить тихой лирой
Ту, которая порфирой
Скоро весь обнимет свет?

Возвращаясь к двум сопоставляемым одам, обратим внимание, что карамзинское «доколе», проходящее рефреном через вторую половину стихотворения, содержащую условия, при которых Екатерина будет «от подданных боготворима и славима из рода в род», перекликается с рефреном «пока» в последней строфе барковской оды: 

Тебя одну я чтити буду
И прославлять хвалами всюду,
Пока мой хуй пребудет бодр.
Всю жизнь мою тебе вручаю,
Пока дыханье не скончаю,
Пока не сниду в смертный одр.

Намеки на любвеобильность императрицы появлялись в произведениях и других авторов того времени. Так, в том же 1792 году вышла повесть будущего баснописца И. А. Крылова «Ночи», одна из героинь которой — страдающая от любовной «горячки» старуха Горбура — вызывала ассоциацию с Екатериной. На ту же слабость императрицы намекали написанные Крыловым «Ода Утро. Подражание французскому» (1789) и повесть «Каиб» (1792). В них, как указала В. Ю. Проскурина, автор опирался на поэзию французского либертинажа и порнографические стихи Баркова. Она также заметила, что от Карамзина, судя по его письму И. И Дмитриеву, барковский подтекст крыловских литературных высказываний не укрылся.

Карамзин в своей оде шел, конечно, на больший риск, чем Крылов, поскольку она была обращена непосредственно к императрице и могла быть понята как ее прямое оскорбление. Такому восприятию препятствовала, однако, опора Карамзина на образные средства, традиционно применявшиеся в одических восхвалениях русских монархинь. Эротический потенциал этих средств активизировал в упомянутой оде Барков, который ставил перед собой целью комическое «снижение» самого жанра оды. Карамзин же в оде «К Милости» сделал следующий шаг, логически вытекающий из осуществленной Барковым инновации: он спроецировал отвлеченный барковский субститут одических героинь на конкретную монархиню, в результате чего традиционная связь образа государыни с Природой, олицетворением которой она является, приобрела более «вещественный» смысл.

Важно отметить, что это «овеществление» происходит у Карамзина в контексте темы Просвещения, распространение которого он называет условием любви подданных к императрице:

Доколе гражданин довольный
Без страха может засыпать
И дети-подданные вольны
По мыслям жизнь располагать,
Везде Природой наслаждаться,
Везде наукой украшаться
И славить прелести твои...

Проходящая через мотив «природных наслаждении» связь порнографического подтекста стихотворения «К Милости» с темой Просвещения позволяет сделать вывод, что Карамзин намекает здесь не просто на человеческие слабости Екатерины, а на то, что эти слабости стали результатом восприятия ею просветительских идей в слишком узком смысле, и угрозу того, что она останется в памяти народной их распространительницей, прежде всего, в этом смысле.