Пять морей (часть 1)
Самое прекрасное и страшное, что вы можете с собой сделать — это заразиться чужой сверхидеей.
В моем случае носителем идеи-вируса был дядя Коля Чудотворец.
Мы познакомились с ним, когда меня, десятилетнего, привезли набираться сил к бабушке в деревню.
До этого в деревне я не был. Бабушка Зоя, которую я для удобства звал «баба», сама изредка приезжала к нам в гости.
Для многих словосочетание «деревенская бабушка» вызывает ассоциации с наливными щечками и пирожками, но баба Зоя была совершенно другой породы. Высоченная и худая, похожая то ли на пожилую борзую, то ли на скандинавскую пенсионерку. И никакими пирожками меня не кормили, потому что они вредны и делают характер мягким.
Так она и говорила мне:
— Паша, ешь побольше мяса. Печеньки твои любимые — погибель и разврат.
Слово «разврат» вообще было универсальным ругательством. Если бабе Зое что-то не нравилось, она поджимала губы и выталкивала сквозь зубы не слишком тогда понятное мне слово.
Развратом были платья соседок радостных расцветок, веселое пьянство пастуха и цены в сельпо.
Но бабу Зою я все равно любил. Вечерами мы играли в подкидного дурака и бадминтон, иногда она доставала клубничное варенье, смягчая свою позицию насчет сладкого, и, самое главное, прививала мне ответственность и самостоятельность. На фоне вечно опекающих родителей баба Зоя была певцом свободы, только если эта свобода не была связана с развратом.
Каждый день баба Зоя давала мне несколько заданий. Сходить в магазин за сахаром. Помыть полы. Выучить стихотворение. В педагогических приемах она совмещала положительное подкрепление и строгость, так что худо-бедно я справлялся.
— У каждого в семье свой вклад, от безделья рождается развращенность, — назидательно говорила баба Зоя. — Я с трех лет помогала маме колоть дрова и топить печь. А знаешь, как сложно держать топор крошечными детскими ручками?
Я не знал, но радовался тому, что у бабы Зои в доме газовая плита.
Помню день, когда баба Зоя попросила меня сходить за медом. Как она сказала, у ее соседа — дяди Коли Чудотворца — в лесу была пасека с очень злыми пчелами, признающими в лицо только его самого.
Так баба Зоя и сказала. Дядя Коля Чудотворец.
— Почему ты так его называешь? — спросил я.
— Его все так зовут, — махнула рукой баба Зоя. — Шутливое прозвище.
— То есть чудес он не творит?
Баба Зоя немного задумалась, поджав губы. Я уж было решил, что сейчас она скажет, что чудеса — это разврат, и творить их никому нельзя, но бабушка меня удивила.
— Паша, ты уже взрослый, поэтому я скажу как есть. Дядя Коля, как многие пасечники, немного не от мира сего. Рассказывает всякое. Ты, главное, не пугайся, если он начнет всякую околесицу нести. Деньги ему суешь, говоришь: «Мне для бабы Зои литр меда» — и домой.
Белый дом с голубыми рыбками, принадлежащий пасечнику, я нашел быстро.
Дядя Коля Чудотворец был скорее дедом. Мне, десятилетнему, показалось, что он похож на образ из любимой маминой песни — про седые пирамиды. Росту он был колоссального, плечи у него были широкие, а зад — тощим, так что по форме он действительно напоминал если не пирамиду, то перевернутый треугольник. Еще у дяди Коли была великолепная борода цвета грязного снега.
Я обнаружил его на турнике, оборудованном во дворе. Дядя Коля не подтягивался, а безмятежно висел на перекладине, свесив бороду на грудь. Глаза у него были прикрыты.
Странный это был момент. Я стоял с авоськой в руке, он висел на турнике. Баба Зоя инструкций на такой случай мне не выдала, так что я оробел.
Почему-то казалось очень невежливым отвлекать дядю Колю Чудотворца от упражнений, но и молчание с каждой секундой было все более неловким.
Наконец, я решился.
— Здравствуйте, — сказал я. — Я от бабушки Зои из пятнадцатого дома. За медом пришел.
Ничего не произошло. Сосед как висел, так и продолжил висеть. На секунду я подумал, что он умер от турниковой нагрузки, скрюченные пальцы окоченели, и теперь врачам или милицейским придется отдирать его от перекладины. Про трупное окоченение мне рассказывала мама-врач, и с того момента я боялся, что при мне кто-то окоченеет.
Я уже открыл рот, чтобы закричать от всех этих переживаний, но дядя Коля Чудотворец тонко уловил момент и спрыгнул.
— Здравствуйте, — сказал он без всякой улыбки, всматриваясь в меня из-под густых бровей.
И зашел в дом, не проронив больше ни слова.
Я снова растерялся. Решил подождать минут пять, а потом постучать в дверь.
От безысходности я стал рассматривать дом, выкрашенный в белый цвет. Над окнами голубой и синей краской были нарисованы рыбки, плывущие в разных направлениях. Рыбок было много, и издалека они были похожи на незабудки.
Тут дядя Коля приоткрыл дверь и сказал:
— Заходите, пожалуйста.
Внутри было светло и просторно. Но больше всего меня привлекли все те же рыбки, только уже не нарисованные, а вырезанные из дерева. Они не лежали на поверхностях, а висели на лесках, приделанных к потолку ближе к стенам. В гостиной и вовсе была целая стайка — каждая рыбка находилась на своей высоте, ветер из открытого окна чуть шевелил их, и казалось, что рыбки плывут сквозь планктон пылинок.
Дядя Коля Чудотворец указал на стол, заставленный разнокалиберными банками с медом. Цвет меда немного отличался, так что я даже залюбовался переходами от темно-золотистого к совсем светлому.
— Баба Зоя говорила светлый брать, цветочный, — сказал я.
— Цветочного меда тут нет, — пожал плечами дядя Коля. — Лесной мед — всегда смесь всего, не только луговых цветов. Немного горчит, зато он самый полезный. Перги много.
— Бабушка просто не разбирается, — примирительно сказал я. — Она же мед не ест, мед сладкий, бабушка ест суп и мясо.
Дядя Коля молчал, никак не комментируя вкусовые предпочтения бабы Зои, поэтому я просто ткнул пальцем в небольшую баночку с самым темным медом. Это был мой маленький бунт.
Пока все шло нормально. Околесицу дядя Коля не нес, мед я сейчас заберу, так что одним заданием меньше. И тут дядя Коля совершил чудо.
Я никому и никогда не рассказывал о том, что произошло в тот день. А еще я никогда не сомневался в том, что видел. Не списывал это на детское восприятие. Чудо было весомым и таким явным, что я запомнил каждую мелочь.
— Никогда не ходи к последнему морю, — сказал мне дядя Коля на прощание, когда я, ошалевший, медленно выходил из дома.
Вернувшись, я рухнул спать. Баба Зоя даже заволновалась, потому что был я бледным и холодным, несмотря на жару. Я проспал половину дня и всю ночь, а утром, когда баба Зоя уже была готова вызывать скорую, чтобы спасать меня от летаргии, проснулся свежим и бодрым.
— Перегрелся на пути к меду, бедолага, — с сочувствием сказала баба Зоя. — Сегодня у тебя будет день отдыха. Лежи, читай Жюля Верна, наслаждайся жизнью.
К вечеру к нам в гости зашел дядя Коля. Он сказал, что я забыл взять сдачу, но парень я очень положительный. Смышленый, пчелами интересующийся. И он, дядя Коля, будет очень рад, если я стану его навещать. Мы будем ходить в лес, развивать легкие и физические стати.
Говорил он очень убедительно, околесицы не нес, а, напротив, выглядел внушающим доверие.
— А еще я на турнике буду висеть! — радостно сказал я, окончательно растопив бабу Зою.
Тем летом я был у дяди Коли почти каждый день. Бабе Зое я говорил, что мы с ним играем в шахматы, висим на турнике и изучаем свойства перги с прополисом, и она не возражала.
Конечно, я врал. Не было у нас никаких турников и шахмат, не было перги и прополиса. Дядя Коля Чудотворец рассказывал мне о Пяти морях.
Не знаю, почему он выбрал меня. Может, он увидел во мне что-то особенное. Может, он просто истосковался в своем одиночестве. Был и третий вариант — нельзя очень долго жить с чудесами на кончиках пальцев и не выпускать их наружу.
***
Теория дяди Коли Чудотворца была такая — в каждом человеке спрятаны Пять морей. Белое и Красное — в левой и правой ноге. Черное и Желтое — в руках. Пятое, не имеющее цвета, прячется в груди. Человек становится человеком, когда пробуждает в себе первые четыре моря. У него наконец-то есть ноги, а не вареные сосиски. У него наконец-то есть руки, способные делать настоящие дела.
— А почему в голове нет моря? — спросил я. — Что это за человек такой — просто с руками и ногами. Какой-то всадник без головы.
— Голова никому не нужна, — сердито ответил дядя Коля. — Поверь мне. От головы одни неприятности. Ноги, коли ты разбудил в них моря, сами знают, куда идти. Руки сами знают, что делать.
— Ладно, — сказал я. — А почему Бесцветное море нельзя будить?
Дядя Коля Чудотворец положил ладонь мне на голову. От тяжелой и прохладной его руки тело сделалось ватным, в ушах гулко застучало.
— Потому, что больше не будет в тебе человека. Будет одна сухая шкурка, притворяющаяся, что она живет, ходит на пасеку и заготавливает мед.
Учение дяди Коли было простым. Чтобы разбудить одно из морей, нужно было сосредотачивать внимание на конкретной руке или ноге. Изучать каждый палец, каждую мышцу на ней, квадратный сантиметр кожи.
И хотя учение было простым, делать это все было сложно. Детский мой разум постоянно отвлекался. Начали мы с Белого моря, таящегося в левой ноге.
Дядя Коля заставлял меня прыгать на одной ноге до судорог. Боль, говорил он, самый лучший способ привлечения внимания. Иногда он просто заставлял шагать.
— Левой! — выкрикивал он мне команду. — Левой! Думай о ноге! Как она ступает на землю, как ощущается пятка, как ложатся на землю пальцы!
К середине августа моя левая нога стала могучей. Икра на ней стала больше напарницы раза в полтора, и я уже даже забеспокоился.
— А вдруг море не проснется — и я так и буду до конца жизни ходить с одной раскаченной ногой и одной хилой, — причитал я.
— Не будешь, — отвечал дядя Коля. — Проснется море, никуда не денется. Потом правую ногу разовьешь. Гармония стремится быть проявленной.
Я спрашивал, на что похож приход моря. Тут дядя Коля был кремень, ничего мне не отвечал. Говорил, что сам все пойму и узнаю.
На море я никогда не был, видел его только в фильмах. Я не знал, как оно пахнет, не знал, какое оно на вкус.
Однажды я развел в стакане воды пять ложек поваренной соли и долго полоскал этой водой рот, но ничего мне этого не дало.
С бабой Зоей проблем не было. Я делал все, что она давала мне в качестве заданий, чтобы спокойно уходить к дяде Коле. Мы по-прежнему играли с ней в карты и в бадминтон, в котором я стал делать успехи благодаря толчковой левой.
Иногда она спрашивала меня, как проходят мои встречи с дядей Колей, и не стоит ли мне обратить внимание на сверстников, но я отвечал, что со взрослыми мне сейчас интереснее. Книжки можно обсудить. На турник они могут меня подсадить. Чудеса показать. Ну, последнее я не говорил.
Я уехал домой в конце августа, а море так и не пришло. Мы с дядей Колей при прощании обменялись адресами, а в качестве напутствия он сказал:
— В Белом море живут белухи. Когда настанет момент, думай о ней.
Он вынес лист бумаги и нарисовал жирного кита с огромным лбом, похожим на подушку.
Рисунок я забрал домой, положил в ящик стола и забыл о нем.
Забыл я и о дяде Коле. Впереди был долгий учебный год, и думать приходилось не о Чудотворце и не о ноге, а о десятке новых вещей.
Однако что-то во мне осталось. Следуя привычке, по пути в школу или из школы я сам себе командовал: «Левой! Левой!».
Я рассматривал левую ногу, прощупывал тонкие косточки, крепкую икру и острую коленку. Водил перышком, выдернутым из подушки, по бедру, удивляясь тому, как от легкой щекотки встают дыбом светлые волоски.
В классе у нас появился мальчик Витя, которого перевели из другой школы. Он был тихим и взъерошенным, как воробей зимой — и по-птичьи прятал голову в плечи.
Почему-то он всех бесил. Одноклассников — тем, что на любой вопрос он округлял глаза и начинал тяжело дышать. Учителей — тем, что часто отпрашивался в туалет. Поварих в школьной столовой — тем, что жалобно, сглатывая и заикаясь, просил добавки.
Я все это замечал, и мне становилось неприятно. Витя был совсем чужим, он нарушал гармонию, как неработающая мышца.
Помню, как я рассказал о нем маме. Мама задумалась и сказала:
— Беда. Выживут пацана и из этой школы.
Уж не знаю, что со мной сделали ее слова. Она не говорила о том, что я должен присматривать за ним, не призывала меня к поддержке слабых. Она просто сказала, что быть таким — это беда.
Тогда я почему-то вспомнил о дяде Коле и о чуде, которое он мне показал. Чудо изменило меня. Я тоже стал немного чужим для всех, кто чудес не видел. Они не прыгали все лето на одной ноге и не знали о том, что в каждом спят Пять морей.
На следующий день я поймал Витю в раздевалке и сказал ему, что больше он не один. Я сказал, чтобы он смотрел на меня, когда ему будет страшно.
Судя по всему, Вите было страшно всегда, потому что он глазел на меня постоянно. Я сидел впереди, а он на камчатке — и взгляд его буравил мне спину. От его взгляда у меня страшно чесалась левая нога, и тогда я оборачивался и, скрывая раздражение, подмигивал ему. Так мне подмигивал папа, когда хотел приободрить.
Ноша была тяжела, но я представлял себе, что это задание бабы Зои, мой вклад непонятно куда.
Иммунная система класса заработала ближе к зиме. Витя был бациллой, попавшей в здоровый организм, и Вите приходилось несладко. Когда учителя отвлекались, его обстреливали жеваной бумагой. На переменах его рюкзаком играли в футбол.
Выбор у меня был тухлый. Либо я защищаю Витю, заражаясь от него вирусом изгоя, либо примыкаю к обидчикам, нарушая свое обещание в том, что он не один.
Я прыгал дома на левой ноге, потому что так мне лучше думалось. Вспоминал рассказы мамы об иммунитете и о том, что среда не должна быть стерильной. Дети должны получать иммунную нагрузку, чтобы расти здоровыми. Витя, выходит, был не помехой. Он был нашей помощью для укрепления атмосферы в классе.
Прыгалось легко и думалось тоже легко. Решение пришло сразу же, как только я задумался о том, что Витя все-таки может принести пользу, хоть он и бацилла.
— Витя, — сказал я на следующее утро. — Ты будешь давать нам списывать домашнее задание. Парень ты умный, хоть и выглядишь туповато, когда выпучиваешь глаза.
— Это нечестно, — подумав, сказал Витя. — Каждый должен сам делать домашку.
— Нечестно, — согласился я. — Но ты будешь вносить свой вклад. Это будет обмен.
Самые буйные обидчики присмирели, когда от меня они узнали, что Витины мозги и душевная щедрость могут помочь им избегать двоек за несделанные домашки. Вите все равно прилетало, но это уже были добродушные тычки. Он не перестал быть уродом, но стал своим.
Витя и в меня внес вклад. Он много читал и с удовольствием делился со мной любимыми историями. Сам того не заметив, я тоже стал читать — и делал это самостоятельно, без всяких заданий от бабы Зои.
В книгах я искал следы знания про Моря, но нигде не находил. У Ефремова я прочитал про таинственных йогинов, которые умели замедлять сердцебиение до одного удара в минуту или сутки, умели блокировать любую боль и творить разные другие чудеса. Впрочем, таких чудес, как дядя Коля, делать они не умели, так что я отнесся к ним снисходительно. Кроме того, сам Ефремов тоже под конец книги на них ругался. Говорил, что свои знания они оставляют только для себя, а могли бы и для людей постараться, коммунизм вместе со всеми строить.
Как я уже говорил, какая идея успевает первой пустить корни в твое сознание, та и вырастает крепче и выше. Йогины опоздали, мой путь был — прыгать на левой ноге, а вовсе не дышать особенным образом и не принимать замысловатые позы. Да и с коммунизмом я опоздал.
Приметливый Витя однажды таки заметил мое особое отношение к левой ноге.
— Ты чего ее постоянно щупаешь? — спросил он. — Болит?
— Болит иногда, — честно отвечал я.
— Пусть не болит, — желал мне Витя. — Хотя она у тебя здоровая с виду. Здоровее, чем правая.
Так говорил, как будто подозревал чего-то. Но я, как ефремовский йогин, молчал. Сохранял знание только для себя. Не из жадности, конечно, а потому, что сам не знал — сработает ли система дяди Коли.
Спустя два дня после благопожеланий Вити во мне проснулось Белое море. Дело было ночью, я спал без всяких сновидений. Проснулся я от страшного жжения в левой ноге.
— Началось, — с мрачным восторгом подумал я, а потом уже ни о чем не думал.
Я чувствовал, как внутри горящей ноги прорываются прохладные тонкие струйки. Как будто мышцы и кости были из лавы, а их пронизывает сосудистая сетка с морской водой. Становилось легче, но на стыке лавы и воды рождался пар, который заполнял мои легкие клейким туманом.
Это была настоящая пытка. Хорошо, что дядя Коля не стал ничего мне рассказывать о предстоящем. Я бы отказался от всех чудес, от права быть настоящим человеком, я бы согласился всю жизнь ходил на вялых сосисках вместо ног и делать руками всякие глупости.
Вода победила жар. Ледяные волны Белого моря покрыли мою ногу целиком, и мне показалось, что все закончилось. Зря. Волны стали подступать все выше. Сначала они накрыли живот, потом грудь, а в конце-концов и лицо.
Я тонул. Я не мог дышать. Даже с открытыми глазами я видел перед собой мутноватую воду бутылочного цвета. В легких была вода, и я знал, что эту воду мне не выкашлять.
И вот тогда я вспомнил о белухе. Вспомнил то, как твердой рукой дядя Коля Чудотворец выводит ее на листе бумаги. «Когда настанет момент, думай о ней».
Белое длинное тело, думал я. Упитанное. Голова смешной формы. Маленькие, как у дяди Коли, глазки, но любопытные и умные.
Белуха проявилась в зеленой воде белым размытым пятном. Потом она подплыла ко мне и подставила под руку мягкий лоб.
Мы выплывали вместе, пока я снова не смог дышать.
Утром я встал не мальчиком Пашей одиннадцати лет отроду, а человеком с одной настоящей ногой. Ногой, в которой проснулось Белое море.
По пути в школу я надеялся на то, что нога даст о себе знать. Может, она станет светиться из-под штанины. Может, она проявит самостоятельность и будет шагать не в школу, а навстречу приключениям, в которых требуется мое участие. Ничего подобного. Нога послушно шла на уроки, светиться не светилась.
Одно меня останавливало от полнейшего разочарования — свежайшие воспоминания о ночных ужасах и плотной, словно резиновой коже белухи под рукой.
Занятия прошли как обычно, разве что Витя целый день на переменах мне пытался что-то сказать, но я, честно говоря, отмахивался. Не до него мне было.
Я даже не стал его дожидаться после последнего урока. Мне хотелось поскорее оказаться дома, чтобы написать бестелефонному дяде Коле письмо. Мол, так и так, Белое море проснулось, приступаю к правой ноге.
Не успел я выйти за школьные ворота, как меня догнала одноклассница.
— Старшаки заперли Витю в кладовке! Ключ не отдают, а учителям я боюсь жаловаться!
— А что Витя? — спросил я.
— Стонет и рыдает, — жалостливо сказала одноклассница. — Тебя зовет.
В школу я вернулся бегом. Возле кладовки стояли трое старшеклассников и изображали Витю. Они хныкали, терли глаза кулаками и периодически скрещивали ноги, как будто хотели в туалет.
— Я обоссался! — скорбно сказал один из них — рыжий, с неприятным влажным ртом.
Я подошел к двери кладовки и тихо постучал.
— Это я, Паша, — сказал я. — Ты как там? Сиди спокойно, скоро выйдешь.
Витя тихо застонал. Так стонал наш старый пес, умиравший долго и мучительно. Витя попытался мне что-то сказать, но ему не хватило дыхания.
— Дыши на раз-два-три, — посоветовал я. — Потом выдыхай. Я тут, я рядом, все разрулю. Никакой опасности нет.
— За.., — выдавил из себя Витя.
Старшаки заржали.
— ...дыхаюсь.
Я посмотрел на троицу.
— У него клаустрофобия, — сказал я. — Он в обморок может упасть. Отдайте ключ, иначе я пойду к завучу.
Рыжий недобро посмотрел на меня.
— Сдашь нас — тебе жизни не будет. Зачморим.
Мне стало тоскливо. Правда, без дураков.
Они были правы. Такие дела решались без участия взрослых, но Витя продолжал задыхаться в крошечной темной кладовке, а силой ключ я забрать не мог.
Самое главное, что задыхался Витя не потому, что к нему пришло море. И белуха к нему не приплывет.
— Витя, отодвинься от двери! — громко скомандовал я.
Не целясь и не раздумывая, я пнул дверь левой ногой.
Продолжение тут