Пять морей (часть 2)
Она хрустнула вырванным замком.
Я даже не посмотрел на то, куда я попал. Просто открыл дверь и протянул руку в темноту, к скрюченной Витиной фигурке между ведер и швабр.
— Пошли, — сказал я. — Говорил же, что скоро выйдешь.
На следующий день в школе мне объявили выговор за то, что я сломал дверь из хулиганских побуждений, и вызвали родителей.
Я никому не сказал, что вызволял Витю из плена, за что старшаки неохотно выразили мне уважение, пообещав не трогать ни меня, ни ссыкливого товарища. Родители были удивлены, им пришлось оплатить ремонт, и они лишили меня карманных денег на месяц. Более того, они натравили на меня бабу Зою, которая позвонила и долго рассказывала, что ломание дверей — это разврат.
Но это все было ерунда. Мне пришла посылка от дяди Коли. Там была банка меда, вырезанная из дерева фигурка белухи и рисунок акулы для следующего моря и ноги.
Я не успел отправить ему письмо, он и сам обо всем знал. Это было второе чудо дяди Коли.
***
Заканчивал школьный год я в нетерпении. Впереди маячила деревня с бабой Зоей и дядя Коля Чудотворец, который должен был ответить на накопившиеся вопросы.
Если белуха помогла мне не утонуть в Белом море, то что будет с Красным? Неужели акула тоже подплывет ко мне и подставит шершавый лоб? Если так, то это будет самая дружелюбная акула в истории.
Почему левая нога, ставшая настоящей, не особенно-то и проявляет себя в жизни? Пинание дверей — это, конечно, хорошо, но хотелось бы чего-то более существенного.
Увы. Все пошло насмарку, потому что баба Зоя прямо перед летними каникулами продала дом в деревне и купила однушку недалеко от нас.
— У Паши возраст бедовый, — сказала она родителям. — Вы там со своей работой можете совсем запустить ребенка, будет он наркоман и дебошир.
Родители вяло посопротивлялись, мол, вряд ли из меня выйдет завзятый наркоман, потому что книги я читаю, с плохими ребятами не дружу, а дружу со смирным и тихим мальчиком Виктором.
— В тихих мальчиках могут быть неприятные сюрпризы, — отрезала баба Зоя. — Я все проконтролирую.
От отчаяния я накатал письмо дяде Коле, в котором изложил все сомнения и вопросы. Дядя Коля не ответил мне. Сначала мне было обидно, потом я решил, что так он пробуждает во мне самостоятельность и ответственность, как баба Зоя.
И пустил все на самотек.
Правая нога потихоньку догоняла левую, я никуда особенно не торопился, потому что побаивался встречи с акулой. Да и вообще воспоминания о пробуждении Белого моря, когда я задыхался и горел, были еще свежи.
Так я доучился до десятого класса. Баба Зоя приходила к нам и кормила меня полезной едой, выдавала поручения, разговаривала со мной, как со взрослым человеком.
Иногда я думал — вот у бабы Зои вообще никакие моря не пробуждены, но она все равно настоящая — целиком и полностью.
Только пара моментов не давала мне покоя.
Помню, как-то пришла она к нам в гости, легла на пол и велела мне аккуратно походить по ее спине. Вес у меня тогда еще был небольшой, так что быть раздавленной она не боялась.
Спина у нее была совсем хрупкой, но она так покрикивала на меня, что я встал сначала правой ногой вдоль позвоночника, а потом и левой.
— Хорошо! — выдохнула баба Зоя. — На уровень лопаток аккуратно иди.
Я и пошел, придерживаясь рукой за мебельную стенку.
Когда я разместил вес на левую ногу, в бабе Зое что-то хрустнуло, напомнив мне звук ломающейся двери.
— Есть! — удовлетворенно сказала баба Зоя. — Сразу попустило. Волшебная у тебя левая нога, Паша!
Это меня укрепило. Наконец-то я принялся за правую ногу с Красным морем основательно.
***
На то, что я буду поступать в медицинский, повлияло несколько событий. Мама-офтальмолог, кстати, в моем выборе участия не принимала.
— Какое лечебное дело? — спросила она с ужасом в голосе. — Тебе что, тоже хочется дневать и ночевать на работе, получая за это три корочки хлеба? Я замуж-то случайно за твоего папу вышла, потому что на пятом курсе вообще себя не помнила. Очнулась в загсе с дебильной фатой на голове. Тебя рожала между сессиями.
— Очень красивая у тебя фата была, — укоризненно сказал папа. — Я сам выбирал.
Я их не слушал.
Все началось с Вити. Он, когда мы уж совсем сдружились и даже начали вместе писать фэнтезийный роман, заболел лейкозом. Курсы химии, недолгие ремиссии, трансплантация костного мозга. Он проболел почти весь одиннадцатый класс, а я измучился, переживая за него.
Думаю, что из-за его болезни ко мне и пришло Красное море, хотя я его так рано не ждал.
Все было почти так же, как и в первый раз. Только ужаснее и ярче. Вода вокруг меня была немыслимо синяя и прозрачная. Я все так же не мог дышать и ждал явления акулы, как детсадовец — маму.
Она явилась. Медленно плавала вокруг меня — огромная, жемчужно-серая, ловящая боками косые лучи нездешнего солнца. Когда она принялась рвать меня на части, я даже не почувствовал боли — только сильнейшие рывки, как на самых опасных аттракционах. Я видел облака собственной крови — алое на синем — и успел ощутить странное, ни с чем не сравнимое понимание, что это все. Конец. Без всякой надежды.
Акула сожрала меня, и я стал частью Красного моря, чтобы оно потом стало частью меня.
Насколько добра и игрива была белуха, настолько же безжалостна и неотвратима — акула. Как там сказал дядя Коля? Гармония стремится к восстановлению, к уравновешиванию.
На книжной полке тоже была гармония — к белухе присоединилась деревянная акула, присланная дядей Колей. К сожалению, рисунка для следующего моря он не прислал, но я знал, что всему свое время.
Я пришел к Вите в редкий момент, когда он вернулся из больницы домой на короткую побывку. Разумеется, я был в маске. Руки я помыл пять раз, чтобы не принести Вите с его уничтоженным иммунитетом никакую инфекцию.
Витя был очень подавленным. В его глазах я видел блики Красного моря с таящейся внутри серой тенью.
— Тут такие дела, — я откашлялся, потому что формулировка давалась мне с трудом — Хочешь верь, хочешь не верь, но у меня целебные ноги. И левая, и правая. Как живая и мертвая вода. Баба Зоя не даст соврать.
Витя немного поднял брови.
— Ты сядешь на пол, — продолжил я. — Я встану рядом. Сначала ты обнимешь мою правую ногу, там мертвая вода. Потом левую — там живая. Воспринимай это как процедуру, ты уже ко всему готов.
Я понятия не имел, поможет ли это, но готов был рискнуть своей пацанской репутацией.
— Паша..., — начал Витя, но я его перебил.
— Не-не-не, молчи, я знаю, что ты хочешь сказать.
От смущения и отчаяния у меня начал ломаться голос.
— Это все чисто по-дружески. Надо перетерпеть.
Мы перетерпели, и Витя выздоровел на многие годы.
На первых курсах было тяжело, но я выстоял на своих укрепленных настоящих ногах. После третьего курса я пошел работать медбратом в ночные смены — и там ноги особенно пригодились. Обнимать их я не просил, зато перетаскал на себе кучу пациентов — блюющих, обморочных, престарелых, любых.
Когда пациенты шли на поправку, я испытывал то же чувство, которое испытал после встречи с акулой. Наутро, когда все-таки очнулся.
Это была хорошая, правильная и по-настоящему выматывающая работа.
На шестом курсе в качестве специализации я выбрал реабилитологию. Люди, пожеванные метафорической акулой, заслуживали того, чтобы кто-то помогал им всплывать. Мне хотелось подставлять им под руку мягкий белый лоб.
Пробуждать моря в руках оказалось плевым делом. Дядя Коля, когда я уже проходил интернатуру, прислал сразу два рисунка и две банки меда. На одном рисунке была чайка с черным хвостом, а на другом — дельфин. Ребус этот я решил быстро. Чернохвостая чайка была символом Желтого моря, а дельфин-афалина — Черного. Чтобы я ничего не перепутал, дядя Коля на рисунке с чайкой написал букву «Л», а на дельфиньем — «П».
По традиции я решил начать с левой руки — и тут-то намучался, имитируя левшу. Разумеется, все было не зря, потому что через полтора года я стал амбидекстром, и удивлял всех, выписывая врачебные назначения то левой рукой, то правой — причем одинаково безобразным почерком.
Чайка была отвратительным союзником. Когда пришло Желтое море, и я всплывал, она яростно била меня клювом по голове, не давая высунуться из воды.
Зато по-настоящему работающая левая рука оказалась необычайно полезной. Ею я снимал хронический болевой синдром, и пациенты выстраивались ко мне в очередь.
Деревянная чайка в компании белухи и акулы стояла на полке уже съемной квартиры. Бабушка Зоя, хоть и похудела еще сильнее, по-прежнему была бодра. Она приходила ко мне в холостяцкую берлогу, стирала пыль с вырезанных дядей Колей фигурок, и постоянно говорила о том, что мне давно пора бы жениться.
Ей было не объяснить, что моря во мне сами решали, куда идти и что делать. Весь ресурс любви и заботы я тратил на пациентов, а прохлада внутренней воды охлаждала реактор либидо.
А еще во мне было сомнение, похожее на то, которое описывают в книгах. «Она любит меня или мои деньги?». В моем случае это было — женщины любят меня или моря, спрятанные во мне? Помню, как одна девушка после секса терлась о меня всем телом, словно пытаясь впитать мой соленый пот. Как она гладила мне ноги, приговаривая, что еще никогда не видела таких чудесных конечностей. И, что возможно, она хотела бы от них детей. Я представил себе акуленка и белушонка, и в сердце моем не было нежности.
Я шагал по жизни легко. Во мне не было особенных раздумий, я просто занимался любимой работой. Если под «головой» дядя Коля подразумевал рефлексии и колебания, то я и вправду жил без головы. Хватало умных рук и ног.
Еще мне вдоволь хватало тепла и признания от людей. Ближний круг мой разросся, пусть даже не за счет собственных акулят. Витя сначала обзавелся женой, а потом и двумя детишками, которые меня обожали.
У меня даже не было усталости. Я приходил домой с работы, ложился в кровать — и моря баюкали меня, смывая всю тяжесть.
К тридцати годам четыре моря жило во мне. Афалина тоже явилась мне — умная, гладкая. Она уравновесила собой голодную чайку.
Для своих пациентов я был всем — опекуном и мучителем. Реабилитация — целебный плод с горьким вкусом.
Безжалостная доброта жила во мне.
Афалину дядя Коля Чудотворец мне не прислал. Я вырезал ее сам, мысленно попрощавшись с дядей Колей. Он был в моей жизни совсем недолго, но изменил ее полностью.
***
«Приезжай»
Вот что значилось в записке, переданной мне мамой. Я узнал четкий почерк дяди Коли, мне даже не нужно было спрашивать, от кого эта записка.
Он все-таки был жив. Я сидел на кухне, положив записку на стол, и смотрел на пульсирующие силой буквы. Сколько ему сейчас? Сто? Двести?
Это все не имело значения, потому что я не собирался никуда ехать. Я и в отпуск-то не позволял себе отлучиться.
— Прости, дядя Коля, — вслух сказал я. — Ты — не мой пациент.
Следующие две недели были плохими. В дневной жизни все шло, как обычно, но ночами я держал оборону. Пятое море, последнее, о котором предупреждал дядя Коля, жгло и распирало мне грудь.
«Никогда не ходи к последнему морю», — так он сказал мне, и я следовал его совету. Не сказал он только одного — что делать, когда море само стучит в тебя.
Тут я пожалел, что не стал йогином. Возможно, тогда у меня были бы техники, способные забаррикадировать грудь и утихомирить сердце, желающее прогонять через себя не только кровь, но и соль Пятого моря.
Неожиданно для всех я взял первый отпуск и уехал.
Дом все так же сиял молочной белизной. Над окнами по-прежнему плыли незабудковые рыбки.
Дядя Коля сидел за столом над очередной поделкой из дерева. При виде меня он встал и скрестил руки на груди.
Я достал из кармана фигурку афалины и протянул ему. Дельфином, которым мне пришлось вырезать самостоятельно, я гордился. Он получился отменным, хотя я ни разу до этого не тренировался. Руки, в которых пробуждены моря, способны на многое.
— Неплохо, — сказал дядя Коля. — Поздравляю с полной коллекцией.
Он был почти такой же, как я его запомнил. Впрочем, борода стала совсем белой.
— Коллекция не полная, — возразил я. — Есть еще Пятое море, и мне нужно знать, кто в нем живет.
Дядя Коля испуганно посмотрел на меня.
— Я же говорил про Пятое море, — начал он. — Нельзя к нему. Мы доходим до четвертого моря и останавливаемся.
— Отлично, — сказал я, присаживаясь к нему за стол. — Тогда расскажите, что именно я должен сделать. Я уже две недели почти не сплю, потому что оно стучится и стучится.
Я ждал, что он скажет — да откуда же мне знать. Я и сам не справился.
Вместо этого дядя Коля сказал:
— Вот и не спи. Дреми днем потихоньку. Я же как-то живу так больше тридцати лет.
— Погодите, — осторожно сказал я. — Вы же мне сказали, что Пятое море пришло к вам, высосало душу, оставив шелуху, и теперь вы живете так, для вида.
— Это ты так решил, — пробурчал дядя Коля. — Я просто попробовал это море на вкус, когда оно подступило, и понял, что там водятся только черти. Достаточно Четырех морей! Квадрат! Самая устойчивая конструкция!
Последние фразы дядя Коля почти прокричал.
В ушах зашумело и загудело.
Омерзительное понимание медленно настигало меня, а я не хотел его принимать, как дядя Коля — Пятое море.
— А Пять морей — это что? Пентаграмма богопротивная?
Я поднялся и оглядел комнату, в которой дядя Коля когда-то показал мне чудо.
Каждая клеточка во мне с тех пор несло в себе знание — за ширмой обычного мира есть что-то еще. Тогда я уверился в том, что дядя Коля — носитель тайного послания, владелец ключей к Пяти морям, способных превратить обычного человека в настоящего.
А что, если не было никакого чуда? Что, если все эти Моря, приходящие ко мне по ночам — совершенно обыкновенная психосоматика, завязанная на детском импринте? Мне было десять. Индуцированное бредовое расстройство в таком возрасте вполне реально.
Что тогда мне делать со всей своей жизнью? С белухами, исцелением Вити, с благодарными пациентами и необыкновенно удачливым шествием сквозь все трудности. И как дядя Коля узнавал о моих галлюцинациях, присылая свои поделки с рисунками?
— Вы помните, что случилось в первую нашу встречу? — спросил я.
— Ты купил у меня банку темного меда, — блекло ответил дядя Коля.
— Чудо! — резко сказал я. — Вы показали мне чудо. Стены тогда задрожали, покрылись рябью, а рыбки ваши эти дурацкие...
— Жарко было, — ответил дядя Коля с непонятной горечью в голосе.
— Зачем звали-то? — вернув себе самообладание, спросил я.
Дядя Коля встал со стула и вытянулся во весь рост.
— Умирать буду, — веско сказал он. — Не хотел делать это в одиночестве, чай не кошка.
Он, не оглядываясь, пошел в другую комнату. Сквозь открытую дверь я увидел, как дядя Коля ложится на узкую кровать.
Все подходящие диагнозы были у меня в голове, но зачем-то я взял стул и пошел к дяде Коле в спальню.
Он лежал, я сидел рядом.
— Накатывает, — говорил мне дядя Коля сонным голосом. — Накатывает бесцветная пакость. Боюсь, что не справлюсь. Раздавит оно меня, растворит в себе.
Из курса психиатрии я знал, что врач не должен разубеждать пациента в шизофреническом бреде. Иногда все, что мы можем — это облегчить состояние страдающего человека.
Когда он заснет, я вызову скорую, а пока просто буду о чем-то говорить. Пациенты всегда хорошо реагировали на мой голос.
Я взял в ладонь сухую руку дяди Коли.
— Ко мне ведь тоже приходит Пятое море, — сказал я. — Я ему сопротивлялся только потому, что так вы мне сказали. Только в нем нет ничего страшного, сейчас я понял это окончательно. Вы же тоже ощущаете такую же тоску, что и я. Это тоскуют белуха, акула, афалина и чайка. Им тесно в своих морях, они хотят обрести свободу океана. Сейчас они в гигантских аквариумах, чьи стены нужно разбить. Пятое море и разбивает стены, замыкает круг. Объединяет воды. Руки и ноги ведь не существуют сами по себе.
Я говорил все, что приходило мне в голову — все эти псевдологичные утверждения, метафоры, в которых есть художественность, но нет истины.
— Вы же почему помирать вздумали? — продолжал я. — Потому что устали сражаться. Подумать только — тридцать лет вы укрепляли плотину внутри себя, как бобр. Все, ваша смена закончилась, можно отдохнуть.
Мерное движение грудной клетки дяди Коли замедлилось. Я чувствовал, как теплеет и расслабляется его рука в моей ладони.
Не обращая внимание на то, что происходит внутри, я думал о том, что скоро поеду домой. У Никифорова отличная динамика, а вот Зобова меня печалит. Перебирая в голове пациентов и их диагнозы, я не заметил того, как из под закрытых век дяди Коли побежали слезы.
Он беззвучно закричал, широко открыв рот, а потом вцепился в мою руку.
В следующий момент я присоединился к нему. Пятое море, чей приход я так нахваливал в терапевтической беседе, хлынуло в нас обоих.
Остатками осознанности я уговаривал себя, что это все ненастоящее, что это — обслуживание мозгом идеи, которую когда-то придумал дядя Коля и подсадил ее в меня.
Тщетно.
Как и много лет назад, я висел в толще воды в гостиной дяди Коли. Солнце в окне подсвечивало прозрачную воду. Деревянные рыбки, висевшие на веревочках, сорвались с привязи и плавали вокруг живыми рифовыми созданиями. Они пестрели синим, розовым и желтым, поражали самыми разными формами.
Над столом покачивалась газета, похожая на огромного ската с плавниками-страницами.
Мы с дядей Колей застыли напротив друг друга. Борода его клубилась в воде, как белый туман. Выглядел он почему-то спокойным и умиротворенным.
Легкие уже горели, но никто не приходил — ни белуха, ни акула, ни чайка с афалиной. Нас никто не спасал, не клевал и не рвал на части.
Мы смотрели друг на друга до тех пор, пока у меня не потемнело в глазах. Я почувствовал, что дядя Коля схватил меня за волосы и куда-то потянул. Наверное, в окно, подумал я и отключился.
Скорую все-таки пришлось вызывать. Когда я пришел в себя, дядя Коля уже не дышал. Пятое море забрало его. Или это дядя Коля решил остаться в нем.
***
После похорон дяди Коли меня ждала еще одна отвратительная новость — у Вити случился рецидив. Сколько бы я не обнимал его, к каким специалистам не направлял — улучшение не приходило.
— Отдохни, — сказал он мне. — Ты мне еще понадобишься полным сил.
Я купил горящую путевку в Турцию и отправился на Средиземное море.
Стояло межсезонье, и людей на пляже практически не было. Только немногочисленные местные рыбаки сидели на берегу.
Когда я разделся, один из рыбаков подошел ко мне.
— Вода холодная, — сказал он мне на английском. — Долго не плавайте.
— Не холоднее Белого моря, — ответил я, улыбаясь, — но спасибо за заботу.
Первый раз в жизни я попробовал на вкус морскую воду. Она была горькой и соленой, такой же, как и в моих снах. Отплыв от берега метров на пятьдесят, я лег на спину.
Холода я не чувствовал. Вода бережно поддерживала меня снизу, а зимнее солнце пригревало сверху.
Я был человеком Пяти морей и был никем. Из меня словно выдрали позвоночник, откинув на миллиарды лет назад, когда по дну великого пра-океана ползали древние губки и черви. Если быть настоящим человеком означало пройти долгий путь, чтобы начать все сначала, тогда да, я все сделал правильно. Инерция движения, заданная дядей Колей, закончилась. Теперь я, со всеми своими конечностями и сердцем, принадлежал самому себе. Не пациентам, не семье, не друзьям.
Нужно было учиться жить заново, заново отращивать внутри себя сначала хорду, а потом что-нибудь покрепче. Легко было быть просто руками и ногами, человеком-функцией. Куда тяжелее — жить после того, как получил полный комплект органов и вопросов вроде «кем я хочу стать, когда вырасту?».
Я вылез из воды и понял, что все-таки замерз. Кутаясь в полотенце, я стучал зубами, и это было почти восхитительно.
— Мама, в этом море водятся рыбы? — донесся до меня вопрос, заданный на русском языке.
Я обернулся и увидел молодую женщину с мальчиком лет пяти.
— Водятся, конечно, — сказала мама. — Рыбы не водятся только в Мертвом море.
— Ты видел рыбов? — требовательно спросил у меня мальчик.
— Нет, — ответил я, — но ты наверняка их скоро увидишь.
Описав рукой полукруг над линией воды, я зашагал к гостинице.
— Летающие рыбы! — с восторгом заорал пацан. — Мама! Они выпрыгивают из воды и летят!
На рыб я не смотрел, я и так отчетливо видел их перед собой.