Может ли литература быть оружием? Сейчас этот вопрос сделался внезапно очень актуальным. Может ли искусство быть оружием? Или, по — крайней мере, — давайте сузим тему, — может ли быть оружием литература?
Те писатели, которые в последние время объявили себя главными патриотами России, часто говорят о том, что ответ на этот вопрос безусловно положительный. Говорят, что литература оружием быть может и должна. Что она — «мягкая сила», которая, несмотря на прилагательное «мягкая» способна сделать то, что мудрено и беспилотнику. А может быть даже не только беспилотнику, но и «орешнику». Писатели, называющие себя патриотами, рассказывают нам, что правильное слово способно брать города получше брошенных на них подразделений, — если только это слово написать так, как надо для требуемой цели. Особенно много в последнее время говорят об этом члены «Союза 24 февраля». По их мнению литература, если только ее развивать верно, должна помочь России выиграть войну против Украины и союзной ей Америки. Собственно, совсем недавно на очередном публичном круглом столе «Союза 24 февраля» один из «союзников» Игорь Караулов так и сказал, повторив очередной раз сказанное и им, и другими участниками той же организации — «Слово это оружие. Из этого и исходим».
Оппоненты и противники таких самозванных «патриотов» говорят практически тоже самое только с обратным знаком. Цели у них иные, но мнения касательно литературы совпадают с мнениями их горячих обличителей. Но правы ли и те, и другие? В самом ли деле литература может быть оружием, — таким же, как древний меч или новейший беспилотник?
На первый взгляд, кажется, что все они что правы. На второй — тоже.
Не даром же ещё Маяковский писал, что он желает, дабы «к штыку приравняли перо». И он же написал еще и другие стихи, выразив ту же саму мысль по- иному:
Помните знаменитую и легендарную встречу автора «Хижины дяди Тома» Бичер-Стоу и американского президента Линкольна во время которой президент сказал писательнице — Так вы и есть та самая маленькая женщина, которая развязала эту большую войну?
Линкольн имел в виду войну между северными и южными штатами, которая, в конечном итоге, вылилась в войну за уничтожение рабства.
Даже если эти слова президента Америки выдуманы, то они хорошо отражают взгляды современников Бичер-Стоу на происходящее.
И в самом деле, влияние автора «Хижины дяди Тома» на войну и конечную победу Севера можно доказать математически.
Представляется несомненным, что по крайней мере пять или семь человек ушли на фронт сражаться на стороне северных штатов под влияниям «Хижины дяди Тома» (на самом деле, разумеется, их было гораздо больше, но давайте для верности остановимся на этой цифре.) Пять человек — это больше, чем один, верно? А пять штыков, — опаснее, чем один штык. Во всяком случае, почти всегда дела обстоят именно таким образом. Неужели с этим кто-то может спорить? А раз так, то мы можем, руководствуясь элементарной арифметикой, твёрдо сказать, что слово острее штыка.
Итак, литература — это оружие? Она может играть роль штыка или беспилотника? Тезис доказан? На самом деле нет.
Давайте присмотримся к делу повнимательнее. Почему современные афроамериканцы так не любят эту книгу, то есть «Хижину дяди Тома»? А они в подавляющем большинстве очень ее не любят, это факт известный. Но почему? Современные россияне, отвечая на этот вопрос, часто говорят, что это, мол, потому, что они, афроамериканцы, тупые. Однако, говоря таким образом, они говорят глупость. На самом деле у черных американцев есть серьезные причины для нелюбви к результату творческой работы Бичер-Стоу.
Дело в том, что главный герой «Хижины дяди Тома», то есть, собственно, дядя Том, выписан писательницей как идеальный раб. Да, у него есть чувства и эмоции, более того, он даже рад возможности получить вольную, и все — таки главное его предназначение — служить своим хозяевам. Он беспокоится не только о теле, но и о душе тех, кому он принадлежит. Так во — всяком случае следует из того, что открывается нам на страницах романа.
Вот, например, мы читаем о том, как дядя Том молится за своего нового хозяина:
— А знаете, как толкователь евангельских текстов Том далеко не плох, — сказал Сен-Клер. — Религиозное чувство развито у нашего Тома от природы. Сегодня утром мне надо было пораньше выехать, я пошёл к нему в каморку над конюшней и подслушал, как он устроил там настоящее молитвенное собрание наедине с самим собой. И, доложу вам, давно мне не приходилось слышать такой истовой молитвы. Он представительствовал за меня перед богом с апостольской силой.
— Наверное, знал, что вы все слышите. Старые уловки!
— Если знал, тогда это было не дипломатично с его стороны, так как он высказывался обо мне довольно откровенно. Том, видимо, считает меня способным к совершенствованию и горячо надеется, что я обращусь к истинной вере.
Вроде бы Бичер Стоу хочет нам здесь показать святого, способного заступаться перед Богом даже за своего грешника — хозяина. Но давайте вспомним роман и подумаем — неужели в поместье Сен-Клера нет больше никого, за кого надо было бы представительствовать перед Всевышним с «апостольской силой»? Неужели среди слуг — рабов не нашлось никого более подходящего? Неужели все они ( в отличие от их хозяина) так и блещут высокой нравственностью? Но вроде бы писательница рисует нам иную картину. Среди слуг есть не менее грешные, чем Сен-Клер, и есть, с другой стороны, гораздо более несчастные. Почему наш святой не молится за них? Почему, например, дядя Том не «представительствует перед богом» за ту женщину-служанку, которая по вине хозяйки потеряла ребенка, и сейчас пьет и не может (да и не хочет) остановиться?
Можно, конечно, предположить, что Том и слуг поминал в своих молитвах, но все-таки, если верить Сен Клеру, в основном на его молитвенном собрании в одиночку речь шла о хозяине поместья. Почему? Здесь может быть один ответ — потому что Том идеальный слуга и раб. Неудивительно, что Сен Клеру понравились «откровенные высказывания» о нем дяди Тома. Все — таки приятно, когда о твоей душе кто — то столь сильно и искренне беспокоится.
Но оставим разговор о дяде Томе. Можно, конечно, вспомнить, что в романе много совсем рабов, совсем других людей с темной кожей, — которые, напротив, решительно и смело строят свою судьбу, не страшась побега от жестоких хозяев. Разве не являют они нам образ совсем иных представителей чёрной расы? Вроде бы являют. Вот только кожа у них у всех почти или даже совсем белая. В детстве я думала, что это такой ловкий ход автора для того, чтобы облегчить своим героям жизнь, — ведь пользуясь сходством с белыми описанные в «Хижине дяди Тома» рабы ускользают от погони. Однако позже мне пришла в голову мысль, что дело тут не в этом.
Вот, скажем, что говорит Огюстен Сен-Клер, хозяин дяди Тома, своему брату:
«Примесь англосаксонской крови у наших рабов теперь не редкость, — сказал Огюстен. — Среди них есть много таких, которым африканская кровь лишь прибавляет тропического зноя и горячности к нашему расчетливому, уравновешенному уму, способному смотреть вперед. Если и для нас пробьет когда-нибудь час Сан-Доминго, англосаксонская кровь окажется победительницей. Сыновьям белых отцов, в жилах которых бурлит наше высокомерие, не вечно же быть предметом купли, продажи и обмана. Они восстанут и поднимут за собой всех своих собратьев»
Можно, конечно, отметить, что это всего лишь слова одного из героев романа, да к тому же еще и высказанные в пылу полемики.
Однако они как-то странно соответствуют тому, что все активные герои романа (по крайней мере взрослые) — белые. Белые, в том смысле, что у них белая кожа.
В общем, у современных афроамериканцев есть основания для нелюбви к этой книге.
Но почем уже тогда более чем полтораста столетия назад «Хижина дяди Тома» была однозначно воспринята как манифест против рабства? Почему именно эта книга ( по мнению современников) сделала так много для освобождения черных рабов? Можно, конечно, сказать, что «Хижину дяди Тома» можно толковать разными способами. Как и почти любую хорошую книгу по правде говоря (об этом и пойдет дальше у меня речь).
В конце концов можно придерживаться мнения ( которого придерживалась я в детстве ), что светлая кожа героев — это удачное для них совпадение. Но все-таки — почему? Почему книга, которую сейчас зачастую обвиняют в расизме, стала в свое время боевым знаменем противников рабства?
Да, там много говорится о страданиях черных рабов, о том, что у них тоже есть чувства и они тоже любят своих детей. Однако ( хотя это сравнение может показаться странным) современные зоозащитники почти точно также говорят о том, что у животных есть чувства и они тоже могут любить своих детей. Тем ни менее только самые радикальные из них выступают против животноводства. Большинство старается добиться гуманного содержания животных, борется за введение соответствующих законов. Почему никто не предложил ничего подобного в отношении черных рабов? На самом деле в таких законах не было бы ничего необычного. На протяжении почти всей истории человечества существовало рабство, и почти во всех человеческих сообществах отношение к рабам как-то регламентировалось. Регламентировалось, в некоторых случаях, и отношение к детям хозяина и рабыни — у них были права, зачастую они считались свободными. Надеюсь, никто не подумает, будто я восхваляю рабство, однако факт есть факт. Регламентировалось, например, и отношение к крепостным рабам в России. На практике это законы не работали, однако они все же были. На самом деле из вышеописанного правила существовали лишь два исключения, — Древний Рим и, собственно, Америка. Но почему никто не додумался до того, чтобы ввести законы о рабах? Почему никто не сделал именно такого вывода из «Хижины дяди Тома»?
Можно поставить вопрос по-другому — почему южане проиграли идеологическую войну аболиционистам?
А вот тут есть ответ, и он очень простой, — да потому, что они в нее вступили. Потому, что их слова и речи были именно этим — идеологической войной.
А их оппоненты идеологическую войну не вели. Они свидетельствовали об истине. Конечно, «Хижина дяди Тома» не могла служить доказательством ужасов рабства. Это было лишь художественное произведение, вымысел, и это было понятно всем. Однако тронутые книгой читатели занялись выяснением того, что же происходит в действительности. И, конечно, они нашли доказательства правдивости повествования писательницы, потому что рабство, существовавшее в южных штатах, и впрямь было ужасным.
Сама Бичер-Стоу вслед за романом написала документальную книгу «Ключ к «Хижине дяди Тома». Бывшие рабы, которым удалось перебраться в северные штаты, рассказывали о том, что им довелось пережить. А что же сторонники рабства? Они занимались тем, что отрицали факты. «Хижина дяди Тома» их не тронула, они просто не верили, что в их родных штатах может происходить что-то подобное. Они не верили Бичер-Стоу потому, что им было удобнее ей не верить. Они не искали выхода из трагической ситуации о которой кричали аболиционисты. Они интересовались только своим удобством, — материальным и моральным, так, как будто они вообще не читали «Хижины дяди Тома». Можно сказать, что сторонники рабства, по сути, не прочли книгу. В каком-то смысле, во всяком случае.
А те, которые книгу прочли, те, кого книга тронула, те, которые понимали, что надо что — то менять, становились аболиционистами. Эмоциональная сила книги оказалась такова, что она резко разворачивала читателей совсем в другую сторону. Так у «Хижины дяди Тома» не нашлось читателей, которые, как говорят сейчас, перевернули бы повестку в ином направлении. Не нашлось, несмотря на то, что книга давала для этого возможность. Почему? Одна из причин — позиция самого автора, Бичер-Стоу. Однако однозначно этот вопрос ответить невозможно. Как бы там ни было, что случилось, то случилось, и «Хижина дяди Тома» стала одним из важнейших из факторов освобождения рабов.
Но возвращаясь к литературе следует сказать, что толкование книги в соответствии с позицией автора происходило не всегда. Довольно часто ее смысл разворачивался читателями совсем в другую сторону.
При этом прослеживается важная закономерность — те, кому удавалось перевернуть значение книги, не вели идеологических войн, но честно пытались разобраться в содержании произведения.
Можно вспомнить, например, роман Тургенева «Отцы и дети».
