Пушкинские уроки. Во щели...
Итак, подведу итоги обсуждения, которое состоялось в этой теме Олег Барский: Пушкинские уроки. Вотще ли? (alterlit.ru)
Приведу еще раз пушкинский текст.
XXXVI
Но, шумом бала утомленный,
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Проснется зá полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра,
И завтра то же, что вчера.
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?
XXXVII
Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог
Beef-steaks и страсбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова;
И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань, и саблю, и свинец.
Вопрос стоял так: где ответ на второй вопрос?
Подразумевался еще один: видите ли вы необычность этой двухсоставной вопросной конструкции?
Ожидалось также, что возникнет вопрос о значении мотива свинца.
Не был задан еще один важный вопрос: в чем странность второго пушкинского вопроса?
Ответы можно разделить по следующим группам (формулирую так, как сам понял и/или как мне это выгодно для последующего изложения):
1. Ответ на второй пушкинский вопрос там же, где на первый. Ничего необычного в двух вопросах нет.
2. Ответом является дуэльная тема, выраженная в финале 27-й строфы.
3. Ответом является военная тема, выраженная в финале 27-й строфы.
4. Ответом является венерическая тема, выраженная в финале 27-й строфы.
5. В финале 27-й строфы имеются в виду друзья Онегина, а сам он взирает на ситуацию с позиции некоторой отрешенности, каковая (позиция) является плодом его неосторожности и здоровья. При этом во втором вопросе 26-й строфы "есть заноза".
Разберем чуть более подробно.
1. Эта позиция мне лично весьма интересна, так как неспроста же никто не обращает внимания на указанные неопределенности. Правда чувствуется и не требует обсуждения и даже вникания в нее, поскольку иначе она может ускользнуть, рассеяться по разным тематическим каналам, спровоцировать бессмысленное копание и раствориться в ложных глубинах. Я сам, кстати, раздербанив и собрав какой-нибудь очередной пушкинский "косяк" (на что, как правило, уходит много времени), потом всегда читаю текст довольно мирно: найденные "глубинные" смыслы в голову не лезут, "косяка" больше не вижу, он меня не тревожит, получаю чистое удовольствие от текста, задумываюсь только о том, что сказано прямо. Как будто вхожу в колею того самого большого народного чтения, из которой ранее выпал. Это, однако, не означает, что проделанную работу считаю бесполезной - ради такого удовольствия стоило потрудиться.
2. Дуэльная тема, в первую очередь приходящая в голову при упоминании свинца, в обсуждении была затронута только мельком - вероятно, слишком очевидна. Она проблематизирует ответ на второй вопрос: да, он был неосторожен, участвовал в нескольких дуэлях, остался жив и здоров, но вотще ли (напрасно ли) - бог весть. Может быть, лучше бы его подстрелили, не ровен час сам кого-нибудь по старой привычке завалит.
3. Про военную тему в связи с упоминанием свинца Набоков в своем комментарии писал так: «эта строка раздражает своей неясностью. Что именно разлюбил Онегин? «Брань», подразумевающая собственно войну, может заставить предположить, что около 1815 г. Онегин, как многие другие щеголи его времени, был на действительной службе в армии; однако наиболее вероятно, что отсылка сделана к одному сражению, как следует из чтения рукописи; но (имея в виду дальнейшее поведение Онегина, глава Шестая) было бы крайне важно интерпретировать это в более ясных терминах дуэльного опыта Онегина».
Исключать, что Онегин числился на военной службе, тем не менее, нельзя. Тогда ответ на второй вопрос будет звучать так: на пирах он бы неосторожен, но не зря, так как, завязав с ними, завязал и с армией, благодаря чему остался жив. То есть, если бы он после пиров пошел воевать и его бы убили, было бы вотще.
Принять такую трактовку мешает то обстоятельство, что о военной службе ни до, ни после ни разу не упоминается, военная тема композиционно провисает.
Нельзя, однако, забывать, что после 1812 года военная тема звучала по-особому: с войной сравнивали всё - работу, литературные споры, брак, пиры, секс. И раньше, разумеется, сравнивали, но мимезис в данный период при использовании военных метафор был помощнее.
4. "Неосторожность и здоровье" в контексте пиров и любовной темы не может не ассоциироваться с венерическими заболеваниями. (Встречал, кстати, в сети несколько обсуждений этих пушкинских строк, где люди приходят к такому же выводу. В пушкинистике не встречал, хотя стараюсь внимательно следить за всем, что пишется о "ЕО".) И что? Тема мельком вынырнула и спряталась обратно? Может быть, и так, но мне видится иначе.
Под этим "венерическим" углом два последних стиха 26-й срофы "рифмуются" с двумя последними стихами 27-й. То есть «брань, сабля и свинец» - это о сексе. Что касается «брани» и «сабли», то они вполне могут быть эвфемизмами сексуального опыта Онегина. Сравнение любовных атрибутов с военными имеет давнее происхождение. Особенно известна элегия IX («Всякий влюбленный – солдат…») из Книги Первой «Любовных элегий» Овидия. Не раз эксплуатировал метафору любовь-война скандальный русский поэт И.С. Барков, с которым, кстати, пушкинист О.А. Проскурин нашел в "ЕО" несколько интересных перекличек (глава "Поэт-элегик как поэт-порнограф" в книге "Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест").
«Свинец» вписывается в «любовный» ряд под особым углом. Под «свинцом», у Пушкина, вероятно, имеется в виду один из способов лечения сифилиса (и других венерических заболеваний), применявшихся в то время, наряду с ртутью и др. Есть версия, что Бетховен умер от отравления свинцом, которым он пытался излечить сифилис (говорили, что такой вывод следует из химического анализа его волос). Свинцом («свинцовым сахаром») лечили гонорею. Со свинцом долго путали висмут, эффективное средство против сифилиса. В начале 19 в. их уже разделяли, но для многих висмут мог оставаться свинцом или по привычке сохранять прежнее свое название.
Вероятно, Пушкин выбрал именно это средство, чтобы обыграть сходство "венерической" лексики с военной и, так сказать, дегероизировать беспутный образ жизни или просто скаламбурить на эту тему.
И тогда у нас многое встает на свои места. Ответ на второй вопрос 26-й строфы будет звучать так: не зря, в результате он получил заболевание, которое изменило его жизнь.
Но самое интересное, на мой взгляд, - это то, что мотив венерического заболевания и его лечения позволяет разглядеть важную теневую линию романа.
Прежде всего, обратим внимание, что прочтение "брани, сабли и свинца" в предложенном ракурсе вполне согласуется с тем, что говорится об Онегине дальше:
Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он.
.................
И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
"Красоток" Набоков прокомментировал так: «Куртизанки, которых удалые повесы мчат в открытых экипажах».
О травмированности пушкинского героя на любовном фронте говорится и во второй главе:
В любви считаясь инвалидом,
Онегин слушал с важным видом....
Значение слова "инвалид" тогда было несколько иное, ближе к "ветеран", но в него входила сема "ранение" ("Инвалид - вышедший в отставку военный, потерявший трудоспособность вследствие ранений или старости" - Словарь языка Пушкина). Латинское invalidus переводится как "бессильный, слабый, больной". Едва ли Пушкин не учитывал этот "увечный" аспект значения.
Можно пойти дальше.
В письме к Татьяне Онегин выразился так:
Я знаю, век уж мой измерен...
Не об этой ли своей болезни, лечение которой он прекратил или которое оказалось не очень удачным, пишет Татьяне Онегин? Не умирает ли он от венерической болезни? Или последствий лечения? То есть, не умирает ли он от того, что в первой главе было названо «свинцом»? Это было бы логичной карой за убийство Ленского свинцовой пулей. Мучительной, растянутой карой.
Интересен эпизод из путешествия Онегина, где описывается лечение минеральными водами и дается такое перечисление типов больных:
Машук, податель струй целебных;
Вокруг ручьев его волшебных
Больных теснится бледный рой;
Кто жертва чести боевой,
Кто почечуя, кто Киприды;
Страдалец мыслит жизни нить
В волнах чудесных укрепить,
Кокетка злых годов обиды
На дне оставить, а старик
Помолодеть — хотя на миг.
К Онегину подходят два выделенные варианта, хотя, похоже, это один и тот же вариант
В первой главе (строфа VIII) есть еще одно любопытное место, которое, возможно, имеет отношение к «свинцовому» мотиву:
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, -
Была наука страсти нежной ,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный,
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.
Как заметил философ Валерий Лебедев, это место «написано специально двусмысленно. Можно отнести сказанное к Овидию Назону, но можно и к Онегину. Или к обоим одновременно. Получится что оба дали дуба "страдальцами от страсти нежной", то есть они страдали, а потом умерли от сифилиса. И произошло это в Молдавии, что сподручнее было сделать как раз Онегину. Ибо во времена Назона никакой Молдавии не было». (ссылка на форум с этим высказыванием, увы, умерла)
В те времена сифилиса в Европе (как, возможно, и в Америке) еще не знали и причина смерти Овидия неизвестна, но поводом для его гибельного изгнания из Рима, была, как считается, «Наука любви» - книга, по мнению недоброжелателей автора, сеявшая нравственную заразу в римском обществе.
5. Взгляд на последние строки 27-й строфы как на относящиеся к друзьям Онегина, в принципе, ничего не меняет в плане затронутой проблематики, но создает впечатление смысловой объемности этих строк. Мы теперь можем распределить различные значения "свинца" между онегинскими друзьями. Хотя не стоит забывать, что в предыдущей строфе говорилось о именно его "неосторожности и здоровье".
Главное же - "заноза" второго пушкинского вопроса, на которой остановлюсь отдельно.
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?
Сразу и не скажешь, что тут странного. Напомню смысл двух вопросов, взятых вместе (он не был сформулирован, но, как я понимаю, подразумевается теми, кто придерживается 1 позиции): был ли счастлив наслаждающийся жизнью Евгений, нередко рисковавший ради своего удовольствия драгоценным здоровьем?
Согласиться с этим смыслом, как говорилось, мешает сделанный во втором вопросе акцент на целесообразности риска здоровьем ради такого рода счастья. То есть на самом деле смысл двух вопросов таков: был ли счастлив наслаждающийся жизнью Евгений, напрасно ли он рисковал драгоценным здоровьем ради своих удовольствий?
Второй вопрос, как мы говорили, остается в тени по причине того, что ответ на него приходится буквально выковыривать из текста, внимание концентрируется на ответе на первый. Но только ли по этой причине? Не странен ли сам вопрос?
Что же в нем странного? Выделяется первое слово, взятое из старославянского и на фоне окружающего словесного контекста являющееся подчеркнуто книжным. Однако оставшаяся часть фразы звучит вполне разговорно; "вотще", казалось бы, погоду не делает. Или делает?
Похоже, все-таки делает. Это слово выглядит ощетинившимся, враждебным окружающему контексту. Да и смысл открываемого им предложения ему враждебен - оно предъявляет счет, не имеющий для данного контекста никакого значения. Как можно думать о здоровье и осторожности во время пира? Вспоминается старый священник в "Пире во время чумы", требующий от присутствующих разойтись. На него машут рукой, посмеиваются; так и в 26-й строфе вопрошание "вотще" о цене наслаждения остается незамеченным.
На эту ассоциацию работает и форма "средь пиров", которая по отношению к данной ситуации представляется не очень уместной, так как "неосторожен" Онегин если не на самих пирах, то на их "продолжениях", которые, в общем-то, логично входят в их программу.
Но эта форма, актуализирующая значение "между", вкупе с несомненной сексуальной составляющей онегинских пиров вызывает и другую ассоциацию. За "книжным" вторым вопросом, в унисон ему слышится утвердительное мефистофельское передразнивание:
Во щели был он средь пиров
Неосторожен и здоров.
Где ангел, там и бес? Щель, замечу, - один из излюбленных образов Баркова, с поэзией которого, как я говорил, "ЕО" несколько связан.
Можно ли назвать этот паронимический эффект случайным? Можно ли сказать, что ему второй пушкинский вопрос в некоторой степени обязан своей странностью?
Эта ассоциация, как кажется, работает на "венерическую" тему, "подсказывает" ее. С другой стороны, сама эта тема, выраженная также каламбурным приемом, хотя и иного рода, делает ее релевантной, заслуживающей пристального рассмотрения.