Волшебник термоядерного синтеза (финал)
Начало - вот тут: https://alterlit.ru/post/68930/
Потом было вот тут: https://alterlit.ru/post/68931/
И третья часть - тут: https://alterlit.ru/post/68932/
***
Она любила этот уголок Москвы. Часто бывала здесь, стараясь вспомнить те дни, когда они спускались вниз, к каскаду прудов. Пылало капелькой раскалённого олова солнце, шумел ветер, кто-то играл в волейбол. Потом пришла Великая Реконструкция, часть парка вырубили, она ходила протестовать. Не ради деревьев и вмятой в землю гусеницами тракторов травы. Ради памяти. Ради того, что уже никогда не случится.
Поэтому, когда ей пришло письмо из Фонда Ментальной Реконструкции с адресом лаборатории — она ни секунды не колебалась, увидев в этих коротких строчках с индексом указующий перст судьбы. Быстро подписала все разрешительные документы, приехала на встречу-собеседование с лечащим врачом. Полуян Никитич казался каким-то добродушным медведем, зачем-то залезшим в белый халат. Он много спрашивал об отце, они пили чай с тульскими пряниками, вспоминали старую Москву, гудящую трассами и сверкающую неоном. На прощание он загадочно улыбнулся, поставив свою подпись под договором о намерениях:
— Кажется, Светлана, у меня наконец-то будет богатейший материал. Честно вам признаюсь — коматозники — довольно скучные люди. Они погружены в своего рода ментальный транс, в котором всегда пол шестого и всегда пора пить чай. Им это нравится, многие могут так лежать десятилетиями. Повреждения от контрольных модулей вообще часто провоцируются самими пользователями. Но ваш отец — уникальный случай. Его карта мозговой активности — это нечто невероятное. Видимо, он много читал — и теперь репродуцирует всевозможные опыты в своём сознании. Обычно сознание инертно реагирует на реконструкционный импульс, но ваш отец довольно охотно работает с нашими простенькими эмуляциями. Теперь, думаю, мы сможем предложить нечто действительно захватывающее. И получим Нобелевскую премию за первого человека, вышедшего из когнитивного замыкания.
Долгое время Светлана получала обширные отчёты, которые Полуян Никитич составлял собственноручно. Он восторженно писал о прогрессе, о проработке многих внутренних барьеров, о стремлении к выходу.
А потом отчёты стали реже и однообразнее, Светлана тоже начала остывать к проекту. Рутина поглощала её, часто, формируя очередной статметрический отчёт, она ловила себя на мысли, что игра затянулась — и следует, наверное, принять решение. Жизнь проходила мимо, она ещё надеялась...
Вот только на что? Мамы уже нет, отец и вовсе вернётся в совершенно другой мир. Сможет ли он пережить это? Всё то, что на него свалится? Или проще подписать бумагу — и невидимая рука нажмёт невидимую кнопку? Просто исчезнет ещё один фактор, отвлекающий от работы — только и всего.
И вот теперь, выйдя из такси, она подумала о том, что надежды больше нет.
Впереди высились массивные ворота отделения Фонда Ментальной Реконструкции. Осенние листья, как забытые тряпки, прели и чахли на сквозном осеннем ветру. Светлана поёжилась и нетерпеливо цокая каблуками, направилась к административному зданию.
Вчерашний звонок Полуяна Никитича застал её врасплох. Голос вечно довольного жизнью доктора был сух и официален. Наверное, так он переживал какую-то неудачу или расстройство.
— Светлана, добрый день. Хотел пригласить вас завтра на встречу? Сможете?
— Полуян Никитич, добрый вечер. Я завтра на работе, боюсь...
— Это вопрос жизни и смерти, Светлана, — твёрдо сказал Полуян Никитич и умолк. Светлана села в кресло.
— Всё плохо?
— Пока нет. Но я на грани отказа. Это впервые в моей карьере. Да, мои большие ожидания обернулись большим провалом. Мне нужно... поделиться и принять решение. Без вас я этого сделать не могу. Остаётся один крохотный шанс, но он... он разрушит чистоту эксперимента... В общем, жду вас в десять утра у себя. Нужно многое обговорить.
Светлана шла по тихой аллее. Где-то вдалеке однообразно шоркала метла. Двадцать второй век — а здесь до сих пор мётлы — зачем-то подумала она. Мрачная решимость Полуяна Никитича подействовала на Светлану цепеняще. Она не понимала, как строить разговор. В какой момент в этом разговоре всплывёт заветная бумажка фиолетового цвета об отключении от системы жизнеобеспечения. Как они будут смотреть друг другу в глаза? Врач и последний близкий отцу человек?
Дежурный врач проводила Светлану до кабинета, постучала и ушла. Было тихо. За окном чадили сырые листья, удушающий запах проникал, казалось бы, повсюду.
— Входите, Светлана, — наконец раздалось из-за двери.
Полуян Никитич был мрачен как туча. Он скупым жестом указал на посетительское кресло и снова погрузился в свои тягостные раздумья. Светлана молчала и смотрела на огромный портрет Великого Вождя. Каноническая картина — развевающийся за спиной черный плащ, вспышки лазерных пушек и мириады лампочек боевых дронов. Словно всё это случилось когда-то давно, в прошлой жизни...
— Скажите, почему Изумрудный город? — прервал молчание Полуян Никитич.
— Что, простите? — Светлана пропустила слова врача, задумавшись о своём.
— Почему эта книга? Что в ней такого особенного?
— Ах, это... Ну, вы спросили, какую книгу любил отец... Ну и я вспомнила, что мы когда-то давно смотрели на голопроекторе старинный мультфильм «Волшебник Изумрудного города». И... глупость конечно... Отец предложил мне пойти туда. Велел подготовиться, взять самое необходимое. Помню, у меня был такой смешной рюкзак, в форме пчёлки, показывающей язык... Я насовала туда всех своих любимых кукол, бутылочку воды... И мы пошли... И мы пели песню...
" Мы в город Изумрудный
Идем дорогой трудной,
Идем дорогой трудной,
Дорогой не прямой.
Заветных три желания
Исполнит мудрый Гудвин
И Элли возвратится
С Тотошкою.... Домой...
Голос Светланы сорвался и она закрыла лицо руками.
— Да, я понимаю. Причудливым образом ваш отец ассоциировал своё имя Антон с Тотошкой, а также в игровом плане добавил отсылку к ангелическому имени. Это тоже понятно — миссия, высший долг стали основным драйвером реконструкции его сознания. Именно этот игровой элемент и давал возможность активно прогрессировать. Без игры это могло бы растянуться на годы. Вы же читали мои отчёты, Светлана?
— Да, — глухо сказала она.
— Почему Эл? Что за странное сокращение?
— Он говорил — с «эл» начинается любовь. И на русском, и на английском. И на других языках. Когда мы играли, он часто меня так называл...
— Значит я был прав... — с плеч Полуяна Никитича будто упал тяжеленный груз. — Значит, в этом образе он реконструирует вас... Да, я знал, я чувствовал...
Он вскочил, словно распираемый какой-то идеей.
— Да, теперь монтируется. Кажется, он думал, что вы ревнуете его к другим женщинам, он воспроизвёл это в самом начале цикла, когда домик раздавил диспетчера, да... И разумеется, сначала полное неприятие, прозвище «Дурашка Эл». Он будто бы стремится перенести свою вину вовне, но со временем.... Да-да-да! Но почему вы об этом не говорили раньше? Мы могли бы, могли бы... не знаю, подкрутить эмуляцию, добавить немного эмоций, а теперь...
Светлана молчала. Да, она читала все скрипты и расшифровки видений отца. Да, она, как никто другой, понимала все скрытые внутри смыслы. Ссылки на его любимые тексты. Эта долбаная секретарша Джина, которая вертела хвостом перед всей ударной эскадрильей, но перед отцом — особенно. Да, он был звеньевым, получал огромные деньги. Но кроме вылетов и куража боя он, кажется, не любил никого. Война отняла у них отца. Не эта вертихвостка.
Всякие глупости, типа Гектора Ортеги — явной отсылки к любимым мамой древним мексиканским сериалам — а заодно и к персонажу сказки — Светлана и вовсе пропускала. Она читала эту ментальную летопись, порой плакала, но чаще удивлялась внезапному богатству внутреннего мира человека, который всю жизнь был рядом. И бесконечно далеко.
Боевые андроиды, аватары, увлечение фантастическими историями о Звёздном Альянсе причудливо переплетались с воспоминаниями о погибшем наводчике, чью смерть запечатлел объективным контролем наблюдательный дрон отца. Страшнер. Страшила и страшно...
Всё в реконструкции было пропитано войной, желанием оказаться там, на передовой. Тиволий — жидкость для трансформации защитных конструкций дронов, которую операторы в шутку предлагали друг другу выпить. И пагубная привычка отца, появившаяся после первой электромагнитной контузии. Он долго пил, беспробудно. А потом пришло распределение. Мать сказала — либо я, либо фронт. Отец надел форму Воздушных сил и повторно имплантировал модуль управления роем. Светлана осталась с отцом. Она понимала, что без неё он пропадёт вовсе. Готовила как могла, стирала. Ждала.
Мать тихо угасла, Светлана стояла на церемонии прощания одна. Возможно, где-то незримо присутствовала и мамина гордость. Светило солнце, где-то в вышине распевали птицы. Не было траура, она не могла заставить себя поверить, что больше никто не поцелует её в макушку. Все мысли занимал вымотанный отец, который падал после вылетов замертво. А потом вставал — и снова вёл эскадрилью вперёд.
А потом ей пришло письмо. За выдающиеся заслуги... героически пожертвовал собой... спас своё звено... переведён на вечное жизнеобеспечение в Стабилизационный Фонд Героев...
Государство заботится. Главный слоган современности.
А потом отчёты Полуяна Никитича стали повторяться. Отец доходил до определённой точки, происходил срыв — и всё начиналось сначала. Цикл реконструкции сознания замкнулся. Отец не выходил из забытья.
— Сначала, я думал, что персонаж Стреможопов — это какая-то второстепенная, подсознательная реакция. Но последний цикл ясно показал — ваш отец не хочет просыпаться. Страшно, непонятно. Там он — король мира, всемогущий Тотоэль, а здесь... Так появляется фактор хаосферы, дестабилизирующей внутренний нарратив. И, наверное, на этом этапе я должен расписаться в собственном бессилии, но у меня появилась догадка... которая, впрочем, оправдалась.
Светлана смотрела на суетливого доктора и понимала, что вот этот неуклюжий человек с копной нечёсанных волос — последняя надежда отца. Не она, нет. Только он борется, только он не сдался.
— Вы должны поговорить с отцом. Напрямую. Это полностью разрушит мой эксперимент — но и даст ключ к дальнейшим исследованиям. Если я смогу доказать, что тактильный контакт помогает в реабилитации — это будет прорыв. Мы долгое время считали, что восстанавливающееся сознание должно быть в состоянии депривации, лишено внешних раздражителей. Но если мы неправы, если ваш визит переломит тенденцию и даст нам фактический материал...
— Поговорить? О чём? — посмотрела на Полуяна Никитича Светлана.
— Не знаю, о чём говорят дочери с отцами. У меня, к сожалению, нет и не будет детей. Спойте вашу песенку, поговорите с ним. Любой контакт подойдёт. Можете просто подержать за руку и сказать пару слов. Уверен — это должно помочь. Я провожу.
Палата Глубокой Ментальной Реконструкции была в подвале — гулком и пустом. Вентиляция нагнетала сюда теплый сухой воздух. «Как в крематории» — отчего-то пришло в голову Светлане. Капсула отца стояла в дальнем левом углу. Телеметрия уютно попискивала, как мышки на Рождество. Полуян Никитич подготовился — рядом с капсулой стояло железное офисное кресло на колёсиках.
— Он весь ваш! — подмигнул врач и пошёл обратно, беззаботно насвистывая. Светлана выдохнула, робко подошла к капсуле и села рядом. Контактный отсек на капсуле тоже был предусмотрительно разблокирован.
Она смотрела на его худое, осунувшиеся лицо. Получить две электромагнитные контузии и выжить — это отдельный подвиг. А вот так, бороться за жизнь, без особых перспектив и ожиданий...
Светлана вдруг осознала, насколько подло устроен мозг. Сейчас, видя похудевшие руки отца, скачки кардиоритма, цифры пульса — она была готова сделать что угодно, чтобы ещё хоть раз обнять его, спросить, как дела. А стоит уйти — и вся эта жизнь перестанет иметь значение, размоется, растворится...
— Привет, пап, — тихо сказала Светлана. — Мне сказали, ты хотел бы меня увидеть...
Пик-пик. Ш-ш-ш-ш-ш. Пик-пик. Ш-ш-ш-ш-ш.
— Знаешь, недавно я продала вашу... нашу квартиру. Она стояла пустой, твоей пенсии мне хватало. Но сейчас — новые правила, я должна обратить всю собственность в доход государства, если не пользуюсь ей. Я поехала показывать её государственному оценщику. Там всё — как тогда, когда нас перевезли в военный лагерь. Даже странно, что можно жить не в куполах, а вот так... Свет, вода. Электричество. Я разбирала вещи, приехали грузчики. И я нашла наш... наш рюкзак, пап. Он всё это время был под диваном, а я ленилась его двигать, ты же знаешь... Там было всё... Даже бутылочка... И я нашла письмо... Помнишь, ты читал мне про Питера Пена? Ну, ещё до Гарри Поттера? Я тогда писала ему письмо, а ты... ты поменял... оно очень красивое пап... Ты прости меня... Я не знаю, что мне делать... Я верю, что ты вернёшься... И не верю...
Пик-пик. Ш-ш-ш-ш-ш. Пик-пик. Ш-ш-ш-ш-ш.
Она взяла его руку в свои. Она очень хотела заплакать, но понимала, что так будет хуже. Нужно было быть весёлой, ведь возвращение домой — это всегда радость...
— Я знаю, что у тебя получится, пап. Ты сильный. Но ты должен вспомнить всё сам, дурачок!
И Светлана улыбнулась — как будто отец мог это увидеть...
***
— Свет! — скомандовал Тотоэль и стало светло. Конверт всё так же был у него в руках. Не было ничего. Только белый, уходящий в бесконечность коридор. Да, в прошлый раз... да и в другие разы, коридор заканчивался домиком КД-1. Там была дурашка Эл, они летели, потом хроношторм...
Тотоэль перечитал письмо. Да, теперь сомнений не было. Он вспомнил.
Он нашёл рюкзак под кроватью. Да, времена детских игр закончились, они больше не ходили в Изумрудный город. Бутылочка воды — Света очень любит пить воду, постоянно таскает с собой то термокружку, то ещё что-нибудь. Поняшки, страшный медведь и лиса с крюком... Она обожала старые фильмы и игры. Там было письмо для Питера Пена — видимо, всё же эта сказка её впечатлила. Здорово об этом узнать несколько лет спустя.
«Питер Пен, ты клёвый. Забери нас с папой в ту страну, где никто не вырастает. Света».
Он взял ручку и бумагу, начал писать. Когда-нибудь она это прочтёт, ей будет приятно.
За окном — бескрайнее небо, в окно дует тёплый ветер. Да, ожидание — это время, в котором невозможно уснуть...
И теперь он, Тотоэль... нет, Антон, его зовут Антон, а ту, кому он писал — его любимая и единственная дочурка... Да, теперь он знал, что в конце того коридора. Просто еще чуть-чуть побыть здесь, подальше от боли и страха...
Он вспомнил... Адскую боль и льющуюся из глаз кровь. Он закрыл, закрыл все двери — лишь бы она не увидела...
Теперь дверь откроется туда, где письмо нашлось. Где лентяйка Светка всё же убралась в своей комнате.
Но всё это не имело значения.
Ведь он точно знал — в конце коридора его ждут...