Жду тебя на дороге из жёлтого кирпича (продолжение)
Начало здесь: https://alterlit.ru/post/68655/
Здание окружал невысокий серый забор. Через открытые ворота был виден небольшой аккуратный двор с клумбой и светлой дорожкой.
Шагнув в ворота, Ольга сразу же зацепилась каблуком за выбоинку и чуть не упала. Ну почему нельзя было просто бетонную дорожку сделать? Красота — красотой, только вот кирпич от времени начал крошиться, покрылся мелкими и крупными щербинами. Приходилось идти медленнее и смотреть под ноги. Она же знает же об этих подвохах, надо было кроссовки надеть. Но нет, почему-то хотелось быть нарядной — вдруг... Ох, как же нужно это «вдруг», а оно не случается, хоть плачь.
У входа сидела собака. Наверное, сторож местный, на удивление — благородных кровей: рыжие подпалины, пушистый хвост, уши стоят, как у немецкой овчарки. Кто-то из породистых родителей явно согрешил на стороне. Оля улыбнулась собаке, та встала, чуть помахивая хвостом.
— О, да ты джентльмен! Ты здешний?
Пёс сделал шаг навстречу, сильно хромая на правую заднюю лапу.
— Бедняга, где это ты поранился?
Вдруг она поняла:
— Это ты... это из-за тебя?
Пёс снова сел, опустив крупную голову.
— Нет, ты не виноват, конечно. Прости, я от неожиданности.
Ольга ласково коснулась жёсткой шерсти и пошла к двери.
Какой всё-таки ужасный запах. Вроде стерильность, но пахнет отвратительно, просто выть хочется...
Она свернула в коридор, осторожно приоткрыла первую дверь. Равномерное гудение, мерцающие лампочки, ртутный свет. Еле слышный писк, без всплесков и затуханий. Ничего не меняется.
Интересно, где весь персонал? Пятиминутка вроде бы должна была закончиться...
В вестибюле послышались шаги:
— А, это вы, здравствуйте.
— Здравствуйте, можно к нему?
— Можно.
— Всё так же?
— Да, к сожалению...
— А...
— Никаких прогнозов. Надо ждать.
— Я тогда посижу немного?
— Конечно. Если что- там кнопка. И позвать можно, я здесь, рядом.
Ольга вошла.
Лицо на подушке — как посмертная маска.
Тфу, ну что за ужасные сравнения! Здесь просто освещение такое.
Она придвинула стул поближе, села, дотронулась до руки:
— Спишь? Не слышишь меня. Ну, поспи ещё немного. Немного... Ты же уже выспался... почти. Давай ещё чуть-чуть — и просыпайся. Я соскучилась.
Слёзы начали размывать изображение и звук, она замолчала.
Высокое окно без занавесок открывало безрадостный вид на серый забор, выгоревший пустырь за ним, побледневшее солнце, словно прибитое к фанерному, выкрашенному белёсо-голубой акварелью небу.
Она подошла, оперлась на подоконник. Цветы на клумбе почти отцвели, листья чахлого деревца устало поблёкли. Осень... Сколько же ещё?
На кирпичной дорожке показался пёс. Подволакивая лапу, он обошёл клумбу и уселся напротив окна. Оля помахала ему.
— Ты верный, да? Молодец какой!
Она вернулась к кровати. Долго всматривалась в черты лежащего на постели мужчины, ища хоть какие-то изменения. Потом заговорила. Она рассказывала ему то ли сказку, то ли быль, то ли какой-то странный сон, где переплелись картинки из детства, подслушанные или прочитанные истории, рассказы деда — ненаписанную повесть о том, как всё должно быть, но пока...
Он слушал. Ольга была уверена, что слушал и слышал.
Приборы всё так же невозмутимо гудели, мышиный писк не менял тон, солнце смотрело прохладно, равнодушно. Лицо почти сливалось с подушкой, рука — с простынёй.
Ольге хотелось кричать, тормошить... Она стала тихонько напевать колыбельную — самую любимую, вовсе на колыбельную непохожую:
Дали дымом завешены —
Их багровый пожар настиг,
Но раскаты и выстрелы
Здесь ещё не слышны:
До грозы, до нашествия,
До атаки, до ярости
Нам дорогой оставлено
Пять минут тишины.*
Дверь открылась.
— Всё в порядке?
— Да, если можно так сказать...
— Извините... Не переживайте вы так! Бывали и тяжелее случаи, а люди выкарабкивались. Я их столько видела за последнее время.
— Уже скоро месяц...
— С 17 числа, да? Я помню, я тогда дежурила. Семнадцать дней. Это ещё не слишком много.
— Мне кажется, бесконечно долго...
— Я понимаю... Вы разговаривайте с ним. Они слышат.
— Я разговариваю. Так хочется, чтобы ответил!
— Вы знаете, что... ну, как это случилось? Он не успел спуститься в убежище?
— Он собаку вытаскивал из-под завала. Плита упала.
— Собаку? Вытащил?
— Да... кажется...
— Собаку спас, а сам...
— Вы бы не стали?
— Не знаю. Человека — да, попыталась бы, а собаку... наверное, тоже... не знаю...
Девушки замолчали, глядя в окно. На подоконник уселась птичка, наклонила головку, разглядывая их сквозь стекло, приветливо что-то чирикнула и спорхнула вниз.
Медсестра проверила показания приборов, коснулась лба неподвижно лежащего мужчины, поправила простыню.
— Вы можете ещё побыть, но... Оставьте телефон, если... в моё дежурство... я позвоню.
— Я посижу немного. Телефон... да, спасибо, сейчас напишу.
Второй раз опоздать на собеседование! Нет, мама этого не простит. Да он и сам себе не простит, сколько можно болтаться на маминой шее и маяться неопределённостью.
Лёшка нёсся как спринтер, почти не разбирая дороги. Ну что за невезуха такая, он же специально вышел пораньше, доехал куда надо — так он думал. Адрес, сестра, адрес — он перепутал адрес!
Мама договорилась, оказывается, в другом месте, написала ему подробный маршрут, сказала. что оставит на столе. А он, как всегда, пропустил мимо ушей, утром посмотрел в телефоне — там был тот, первый — ну и вот, почти через весь город...
Адрес был написан на глухом бетонном заборе. Лёшка в недоумении притормозил. И куда дальше? Где здесь эта чёртова аптека? Опять что-то напутал? Он проверил мамино сообщение — нет, всё точно.
— Алё, мам, а здесь нет никакой аптеки... а-а, склад... понял, ага, бегу.
Забор был длинный, Лёшка запыхавшись повернул за угол — фух, наконец-то!
Приглаживая на ходу волосы и пытаясь восстановить дыхание, он вошёл в проём. Из глубины двора к нему неслась огромная собака. Чёрт, они что, с ума сошли, собак с привязи днём спускают? Лёшка собак не боялся, но эта — явно сторожевая, может и броситься.
Он остановился. Пёс подбежал, завилял хвостом, запрыгал вокруг, всеми силами показывая радость. Ошейник...
— Рэй? А папа где, почему ты один и без поводка?
Рэй уселся у ног и заскулил.
— Что-то с папой? Где он? Ищи, Рэй, ищи, где папа!
Пёс снова вскочил и рванул к выходу со двора, издав то ли вой, то ли стон: давай быстрее, не тормози!
До атаки, до ярости,
До пронзительной ясности,
И, быть может, до выстрела,
До удара в висок —
Пять минут на прощание,
Пять минут на отчаянье,
Пять минут на решение,
Пять секунд на бросок...*
Лёшка, даже не оглянувшись на место, куда он так спешил, побежал следом.
Ольга вышла на больничное крыльцо, расправила плечи, вздёрнула подбородок, и сказав себе: всё будет хорошо, — пошла по жёлтой дорожке. Пёс сидел у ворот.
— Меня ждёшь, я поняла. Сейчас такси вызову. Только вот ни поводка у тебя, ни намордника. Хорошо, хоть ошейник цел...
Она обрабатывала израненную собачью лапу, слёзы капали и шипели вместе с перекисью — а что, тоже дезинфекция.
Дочь аптекаря — она и есть дочь аптекаря... ну, пусть ветеринара — невелика разница.
Пёс спал на свёрнутом одеяле верблюжьей шерсти, почти сливаясь с его узором. В темноте белела забинтованная лапа.
Мужчина в залитой ртутным светом комнате шевельнулся и открыл глаза.
Это значит — не всё ещё,
Это значит — пройдём...*
*Песня на стихи Владислава Крапивина «Пять минут тишины или Колыбельная для брата»