Архипелаг ГУЛАГ

Начало здесь: https://alterlit.ru/post/68381/ 

Болото оказалось очень красивым — совсем не таким, каким я его представляла. Я ожидала увидеть обычное болото, с кочками травы, между которых стоит отсвечивающая ржавым цветом вода, с растущими там и сям чахлыми кустиками и корявыми карликовыми берёзками и сосенками. В таких болотах, где поглубже, обычно растёт камыш, и кто-то незнающий вполне способен обмануться, думая, что в этих густых зарослях из жёлто-серых стеблей с разлохмаченными киверами на верхушках, сухо и там можно присесть и отдохнуть.

А наше болото было ровным, словно огромный биллиардный стол с бортами из чёрных зубчатых елей, покрытый вместо сукна пушистым ярко-зелёным мхом. Над этой гладью не возвышалось ни одной веточки, ни одной кочки, лишь кое-где мелко поблёскивали зеркальца воды, как на только что обильно политом идеальном газоне.

Красивое болото, но как только мы ступили на его зелёный покров, осторожно пробуя, держит ли, оно мне не понравилось. Мох пружинил и прогибался, ноги по щиколотку погружались в воду, хоть и прозрачную, но отдающую рыжиной. При каждом шаге воронка, образующаяся под ногой, влажно чавкала, и сразу стало ясно, что ни быстро идти, ни тем более бежать здесь невозможно. Каждый шаг требовал усилия и сосредоточения для удержания равновесия. Я остановилась и болото медленно стало засасывать сапоги все глубже и глубже.

Пройдя ещё шагов двадцать до первых красных россыпей клюквы, я остановилась и хотела, было, присесть на корточки, чтобы начать собирать ягоды, но тут же поняла, что это невозможно, если я не хочу намочить себе тыл. Чтобы оставаться сухой, нужно было не присаживаться, а наклоняться.

— Тим! — позвала я.

Стоя буквой «зю», он собирал клюкву чуть впереди.

— Что? — не распрямляясь, обернулся он.

— Что-то я расхотела собирать клюкву, — сказала я.

— А что случилось?

Он выпрямился и пошёл, чавкая сапогами, ко мне. Маринка тоже обернулась и остановилась, глядя на меня.

— Не знаю. Не нравится мне тут.

— Боишься, что ли, что шевелится всё?

— Нет, не боюсь, знаешь ведь. Просто, мокро как-то, неуютно…

— Ну, блин! — Тимка развёл руки, в одной из которых держал синее ведро. — А ты как? — спросил он Маринку.

— Я? — она пожала плечами. — Нормально!

— Может тебе совок дать? — спросил Алекс, тоже бывший неподалёку.

— Не, не надо. Я в лагерь пойду, — сказала я. — Лучше поброжу там вокруг, грибов поищу.

— Нет уже грибов, — сказал Тимка, подойдя и поправляя на мне капюшон.

Наклонившись, он заглянул мне в лицо:

— Всё нормально?

— Угу, — кивнула я. — Пойду, ладно?

Я чмокнула его в щеку.

— Сапоги переобуй, как придёшь.

Я опять кивнула.

— Ну, давай, иди.

Я повернулась и пошла к лесу, чувствуя, что Тимофей стоит и смотрит мне в спину. Когда я выбралась из болота и оглянулась, он помахал мне. Я помахала в ответ, а потом махнула, что, мол, всё, иди и, постояв чуточку и посмотрев, как Тимка, медленно ступая, отправился вглубь болота, пошла к лагерю.

Мне было немного неловко, что я расхотела собирать клюкву и ушла, бросив всех на болоте. Словно я их предала. Глупое ощущение.

На поляне стояла тишина, и едва дымил прогоревший костёр. Я положила на остывающие угли несколько сухих палок и пошевелила их, чтобы они загорелись от сохранившегося под золой жара. Дыма прибавилось — разгорится.

Я сходила в палатку за ботинками и уселась под навесом переобуваться. В костре показались маленькие язычки пламени и стали лизать потрескивающие ветки. Я услышала, как высоко в верхушках тихо прошумел ветер, который внизу совсем не чувствовался. Сапоги внутри были сухие, не успели промокнуть, и я их поставила под стол. В ведре, стоящем рядышком, сиротливо лежали с десяток клюквенных ягод — с одного боку красные, а с другого бело-розовые. Я взяла пару ягод, потёрла одну из них в пальцах и положила в рот. Она была лёгкой и упругой. Покатав языком, я зажала её передними зубами и раскусила. Язык и нёбо обожгло кисло-горьким соком, от которого я невольно сжала зубы и крепко зажмурилась, изо всех сил сдерживаясь, чтобы всё не выплюнуть. Пересилив себя и сморщившись, я несколько раз быстро жевнула ягоду и скорей проглотила. Съесть вторую у меня не хватило отваги, и я бросила её обратно в ведро. Вообще-то я люблю кислое — лимоны, зелёный крыжовник, недозрелую смородину — но клюква оказалась слишком ядрёной. Я не ожидала.

Я подогрела чайник на разгоревшемся костре и напилась чаю со сгущённым молоком. Перевернув пустую кружку, я прихватила ведро с перекатывающейся на дне клюквой, и отправилась в тайгу, в противоположную от болота сторону.

 

Спустя два часа я шла по кедрачу, почти машинально обшаривая взглядом мох, но ни на чём не задерживаясь и ничего, по сути, не замечая и вдруг поняла, что уже не знаю, в какой стороне располагается наш лагерь. Я заблудилась.

С испугу я остановилась и, задержав дыхание, стала слушать. Я скинула капюшон и, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, старалась уловить хоть какой-то значимый для меня звук…

Ничего.

Где-то вдалеке прошелестел по верхушкам ветер, где-то, едва задев за нижнюю ветку, в мох упала сухая шишка, где-то глухо разбилась о сучок капля воды и всё — тишина. Вскоре я стала слышать, как у меня в ушах от напряжения ритмично шумит кровь — шу-ша, шу-ша — и перестала прислушиваться.

Не двигаясь с места, чтобы не потерять направление, откуда шла, я стала оглядываться кругом, надеясь увидеть… не знаю что, но хоть что-то, способное мне помочь, но кедрач со всех сторон был одинаков, зловещ, неподвижен и молчалив. Никаких следов у меня за спиной не было — всё покрывал мох, совершенно такой же, как и везде — без единой вмятины, хоть немного похожей на след моей ноги. Кедры придвинулись и тесно меня обступили, отчего стало ещё сумрачней. Они словно наклонились и стали недобро смотреть на меня с высоты, сведя кроны и заслонив ими небо, которого почти нигде не было видно.

Я развернулась и пошла назад. Мох скрадывал шум шагов, а моя куртка была сделана из материала, который почти не шуршал. Даже красное пластиковое ведро в моей руке не звенело и не бренчало! А мне нужен был звук. Тишина была слишком гнетущей. Мне хотелось топать, шуршать, греметь, чтобы не было так страшно.

Я шла все быстрей и быстрей, петляя между деревьями и уворачиваясь от колючих веток молодняка, и вскоре почувствовала, что ещё чуть-чуть, и я в панике побегу. Сделав над собой усилие, я сбавила шаг, а потом и вовсе остановилась.

Вокруг ничего не изменилось, словно я никуда не шла, а все так и стою на том месте, где поняла, что заблудилась. А если я сделала круг?

Мне стало жарко и, одновременно, я почувствовала озноб. Все-таки я запаниковала.

Хотелось пить. Губы высохли и, проведя языком, я почувствовала, что на них скопился какой-то налёт, а в уголках рта тоже скопилась засохшая слюна и я, открыв рот и вытянув губы, убрала заеды ногтем — слева, потом справа.

Пока я сидела и отдыхала от быстрой ходьбы, тело остыло, и сразу стала чувствоваться холодная влажная футболка — она неприятно прилипала к спине и груди и я чувствовала или мне казалось, как из-за воротника поднимается горячий запах пота.

Ноги гудели, а носки тоже были влажными — это чувствовалось. На руках и лице ощущалась грязь, и хотелось умыться.

Я просидела довольно долго — минут двадцать — пока не продрогла. В карманах у меня ничего не было, кроме спичек и носового платка. Платок лежал в кармане джинсов, и мне пришлось отклониться назад и вытянуть ногу, чтобы его достать. Он был аккуратно сложен и немного пах духами. Подержав платок на ладони, я сунула его обратно. Спички лежали в куртке, в боковом кармане. Больше ничего не было.

Часы я давно не ношу, ведь всегда есть телефон, но сейчас телефона не было — он остался в палатке в рюкзаке. Здесь не было связи, и носить телефон с собой было незачем. Но теперь я не могла узнать время. По моим ощущениям, я блудила уже часа два с половиной, три. Это было ужасно. Я шла, неизвестно куда, и мне казалось, что всё вокруг становится сумрачней и зловещей. Я была почти уверенна, что лагерь с каждым шагом становится только дальше и это совсем не зависит от направления моего движения. Морок, растерянность, страх, кошмарное ощущение тоски. Как бы я обрадовалась сейчас брошенной мятой пластиковой бутылке, остаткам какой-нибудь завалившейся изгороди, ржавым покорёженным железкам или обломкам кирпича и шифера. Ничего не было!..

Спасла меня дорога, вернее то, что от неё осталось. Идя, я даже не заметила, когда кончился кедрач и вокруг посветлело. Сначала мне пришлось взобраться на какой-то небольшой взгорок, тянувшийся впереди наподобие вала, загораживающего обзор. Я помнила, что не проходила по такому взгорку, а теперь хотела взобраться на него, чтобы оглядеться и даже решила, что если не увижу ничего обнадёживающего, то нужно повернуть обратно, потому что я, скорее всего, иду совсем не в ту сторону.

Поднимаясь, я торопилась, а песок на склоне съезжал у меня из-под ног, и я упала вперёд, опершись в склон руками и стала взбираться на четвереньках. Взобравшись на гребень, я встала, держась за шершавый сосновый ствол и так и стояла, прислонясь к нему, шумно дыша и смотря вперёд, вниз, куда склон спускался с противоположной стороны. Там была дорога. Та самая, по которой мы вчера сюда ехали — еле-еле заметная, но все равно дорога!

Толком не отдышавшись, я оттолкнулась от сосны и пошла к дороге. Склон здесь был пологий и длинный. Я шла все быстрей и быстрей, а склон подталкивал меня сзади. Я побежала, по инерции переставляя ноги, и у меня не было сил замедлить бег, и я надеялась, что склон кончится раньше, чем я разбегусь так, что полечу кувырком.

Склон кончился раньше, но я все равно не успела остановиться. Нога при очередном огромном шаге угодила в какую-то ямку и я со всего маха упала вперёд, вытянув руки, и ударилась об землю грудью и животом так, что из меня вылетел весь воздух. Я по инерции даже проехала некоторое расстояние, а моё ведро, выпущенной из рук за миг до падения, глухо гремя, прокатилось чуть дальше — до самой дороги.

Некоторое время я лежала неподвижно, чуя запах влажной земли. Потом я посмотрела на свои ладони — они были грязные и саднили, при падении я их ободрала об землю и траву.

Я встала. Ноги в коленях мелко дрожали. Я подошла к ведру, подняла его, выпрямилась и стала озираться. Мне сделалось стыдно. Я вдруг подумала, что меня сейчас кто-то мог видеть, видеть, как я нелепо слетела с этого склона, как упала и понять, в какой животной панике я была и в каком смятении и страхе пребываю.

«Дура! Дура! Ну-ка, уймись! Успокойся! Возьми себя в руки!.. Возьми себя в руки!.. Возьми себя в руки!..»

Я поставила ведро на землю вверх дном и села. Мне и в самом деле нужно было привести себя в порядок. Все нормально. Передо мной дорога, я жива и здорова и с тех пор, как я заблудилась, прошло не так уж много времени. Я хочу пить, но до настоящей жажды ещё далеко.

Я собрала во рту как можно больше слюны и выплюнула её в ладонь. Достав из кармана платок, вытерла им с ладони слюну и грязь. Потом проделала то же самое с другой рукой. Переложив платок чистой стороной наружу, я плюнула уже на него и с силой вытерла им губы и вокруг рта. На платке остались грязные разводы.

Убрав платок обратно в карман, я расстегнула куртку, сбросила капюшон и заново собрала в хвост растрепавшиеся волосы. Потом я встала, сняла куртку и с силой несколько раз хлопнула ею, стряхивая грязь и выбивая пыль. Надев куртку, я снова села и перевязала на ботинках шнурки, зашнуровав их потуже.

Стало намного лучше. Кажется, теперь я могла сориентироваться. Ехали мы к лагерю от Енисея до болота с запада на восток. Болото от лагеря находится на севере. Я подняла какую-то палочку и ботинком очистив от травы и загладив небольшой лоскуток земли, принялась рисовать схему. Значит, я из лагеря ушла тоже на восток и постепенно загибала все правее и правее, почти на юг, раз вышла на дорогу. Будем считать, что это именно та дорога, другого выхода у меня пока нет. Если я теперь пойду по дороге в ту сторону, что у меня за спиной, то я должна дойти по ней до того места, где вчера мы с неё свернули к лагерю. Следы там должны сохраниться — вряд ли ночной снег их полностью смыл.

Сидя на ведре, я повернула голову и посмотрела назад. Все мои ощущения сопротивлялись тому, что нужно идти в ту сторону. Наоборот, ощущения звали в противоположную, но я знала, меня учили, что в подобном случае ощущениям верить нельзя — они могут врать и скорее всего врут. Если бы они не запутались, я бы не заблудилась, а теперь грош цена этим ощущениям, пока они опять не придут в норму. Водитель сказал, что от дороги до лагеря где-то километра три. Я за три часа прошла условной буквой «Г» километров пять-шесть, не больше. Если мой расчёт правильный, то идти мне по дороге до того места, где мы свернули, придётся километра два-три и потом от дороги до лагеря ещё три. Шесть километров — полтора часа скорым шагом.

Солнца за плотными тучами так и не было видно, поэтому я не могла определить более-менее точное время, но по моим ощущениям сейчас было где-то три часа дня. Времени до вечера было ещё много. Нужно прости идти.

 

— А вы давно вернулись? — спросила я, усевшись на скамейку и вытянув гудящие ноги.

— Да уж часа два как, — ответила Маринка. — Потеряли тебя. Хотели уже на поиски отправляться.

— Ну, и где бы вы меня искали?

— Ходили бы, аукали, — хихикнула Маринка. — Ты где бродила-то?

Ни за какие коврижки я бы не стала рассказывать, что банально заблудилась и страху натерпелась. Стыдно.

— Так, — я махнула рукой. — В зону ходила, про которую вчера тебе рассказывала.

— Нашла? — Маринка округлила глаза.

— Что за зона? — спросил Алекс, а Тимка, чистивший картошку, поднял глаза и внимательно на меня посмотрел.

Я, избегая его взгляда, развернулась на скамейке, сев за стол и потянулась к коробке с соком. Очень хотелось пить. Я не торопясь отвинтила крышку и стала пить прямо из коробки.

— Да это ей вчера Семён, водитель наш, рассказал, что здесь недалеко раньше зона была. — затараторила Маринка. — По дороге, по которой мы ехали…

— Лагерь, в смысле? — уточнил Алекс.

— Ну, да! — подтвердила Маринка. — Для заключённых, для зэков. Деревья они тут пилили, говорит. Нашла его?

Я кивнула и наконец-то оторвалась от коробки:

— Нашла.

— Далеко?

— Далеко. Устала.

— Вот фиг бы я туда одна пошла! Страшно же!

— Ну и что там? — поинтересовался Тимофей.

— А ничего там нет, — сказала я, завинчивая крышку на пустой коробке. — Запустение. Заросло все травой в мой рост и развалилось.

— Ой, у тебя тут лицо грязное! — воскликнула Маринка, трогая меня за подбородок. — Тебе надо умыться!

— Довольно жуткое место, — я отвела Маринкину руку от своего лица. — Раньше, наверное, было голо и утрамбовано ногами до каменной твёрдости, а сейчас везде трава и кусты.

— Совсем ничего не осталось, что ли? — спросил Алекс.

— Всё сгнило и развалилось. А, может, развалили. Черные бревна с рыжей трухой внутри, покосившиеся или упавшие столбы, жёлтые изоляторы, ржавая колючая проволока…

— Большая зона?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Судя по размеру, человек на тысячу.

— А вышки остались?

— Да нет там никаких вышек. Не видела. Одно здание одноэтажное частично сохранилось. Вернее, остов только. И то лишь потому, что из кирпича. Наверное, управление там было. Или контора какая. По всей видимости, разбирают его и кирпич растаскивают. А ещё среди травы есть остатки большой печи. Наверное, там как раз столовая была… Или кухня.

— Прям архипелаг-гулаг какой-то, — хмыкнул ДС и взял со стола морковку. Переломив её, он сунул одну половинку морковки в рот и смачно захрустел.

— Пойдём, польёшь мне, — позвала я Маринку. — Умоюсь.

 

На следующее утро, на самом рассвете, я проснулась от шума стучащего по палатке дождя. Повернувшись в спальнике на другой бок, я почувствовала, как ноют натруженные накануне ноги. Немного погодя я вновь уснула и проснулась, когда у Тимки тихонечко запиликал будильник. Дождя уже не было.

Я услышала, как молния на Тимкином спальнике прожужжала, расстёгиваясь.

— Ну что, встаём?

Тимка зевнул, а потом с хрустом в суставах потянулся.

— Я ещё посплю, — не шевелясь, ответила я.

— Не заболела? Самочувствие нормальное?

— Нормальное. Просто спать хочу…

Сквозь полудрёму я слышала, как в лагере пробуждается жизнь: о чём-то негромко переговаривались Алекс с ДСом, гремела посудой Маринка, стучал топор, трещали ломаемые ветки, постреливал костёр…

Всё-таки, я вчера перенервничала. Мне вдруг захотелось оказаться где-нибудь далеко, в какой-нибудь совсем другой обстановке и совершенно одной, как в той деревне, в Испании, где был колодец с двумя комарами. Летний ветхий домик, деревянная скрипучая кровать в нём, стоящая на небольшом возвышении, распятие на стене, комод, застеленный кружевной салфеткой. Пока я там жила, дождь шёл всего один раз, а под потолком на балке висели пучки сухой травы с фиолетовыми колючими цветами и шишками — наверное, для запаха. В домике, когда входишь с улицы, всегда приятно пахло этой травой, а через некоторое время запах уже не ощущался… В первую ночь я долго не могла уснуть  из-за того, что накануне произошло много событий, а с улицы доносились посторонние, незнакомые и непонятные звуки. Дверь изнутри была не заперта — я не нашла ни замка, ни задвижки, ни крючка. Пусть чисто символическая защёлка никого и не сможет остановить, но психологически с ней было бы спокойней. А на следующий день оказалось, что задвижка все-таки есть — просто вечером я не разглядела. Это был довольно большой деревянный брусок, который вставлялся в глубокий паз в стене и в скобу на двери, принятую мной за ручку…

Я все-таки уснула, а когда проснулась, оказалось, что в лагере никого нет — они снова ушли на болото собирать клюкву. Дождик то затихал, то вновь принимался моросить, и мне совсем не хотелось выбираться из спальника и из палатки наружу. Я долго одевалась и шнуровалась, потом разжигала костёр, потом собирала в тайге вокруг лагеря дрова, а потом просто сидела под навесом, от сырости укутавшись поверх куртки в дождевик, и ничего не делала. Даже, может быть, и не думала ни о чем.

Около четырёх из тайги появилась машина, показавшаяся мне совершенно нереальной, и, натужно воя, въехала на нашу поляну.

— Привет! А где народ?

На Семёне была всё та же клетчатая рубашка. Я улыбнулась и развела руками:

— Ягоду народ собирает.

 

Обратно я ехала в кабине. Тимофей решил, что я, наверное, приболела, и меня усадили в кабину — мол, и теплей и комфортней, чем в щелястой будке.

Я молча сидела, зажатая между Семёном и Тимкой, и старалась не сильно заваливаться на бок, когда машину ощутимо потряхивало и мотало. Может быть, я и в самом деле простудилась — через некоторое время от тепла меня разморило, снова накатила какая-то полудрёма и апатия, и я даже перестала смотреть по сторонам и прислушиваться, о чем говорят мужчины.

Мы всё ехали и ехали и я то засыпала, то опять просыпалась и видела, что уже стемнело и мы едем с включёнными фарами, а вокруг, куда не попадает свет, всё чёрное и глубокое, как бездна, в которой что-то таинственно и зловеще мелькает и шевелится.

— Далеко до него от нашего лагеря? — услышала я Тимкин вопрос в одно из пробуждений, и меня словно кольнуло.

— Да я точно не помню, давно ездил, — ответил Семён. — Километров пятнадцать-двадцать будет, наверное. Сейчас туда проще по другой дороге добраться. Сначала от парома до Зырянки по гравийке, а потом назад километра четыре уже по этой.  Она там наезженная должна быть.

Я почувствовала, как Тимка наклонился вперёд и заглянул мне в лицо.

Я притворилась, что сплю.

****