Архипелаг ГУЛАГ

Мне больше всего тайга нравится осенью, когда днём ещё солнечно и тепло, а гнуса уже нет. Правда, и птиц уже нет, по крайней мере, тех, которые летом наполняют округу пением, и потому стоит тишина, но по птичьим голосам я никогда особо не скучала, ведь полной тишины в тайге все равно не бывает. Вернее, я думала, что не бывает. Шум ветра в кронах деревьев, шелест листвы, шорох травы под ногами... Вокруг столько много всего — целая вселенная. Она не может вдруг взять и замолчать, не может исчезнуть.

Мы приехали на болото уже в одиннадцатом часу. Туман, стоявший с утра, поднялся и рассеялся, и поляну, на которой было решено устроить лагерь, густо заливал солнечный свет.

Тимка, держа сигарету в зубах и щурясь от дыма, деловито вытаскивал из машины рюкзаки, а Алекс, принимая, укладывал их на траву. ДС отыскал в поклаже топор и отправился к ближайшим кустам за колышками — ему предстояло заняться установкой палаток. Пока мужики разгружались, мы с Маринкой без разговоров отправились собирать дрова и мелкие ветки на растопку костра — все обязанности были давно распределены и уже много раз выполнялись в походах и поездках, так что размахивать руками и раздавать указания, кому что делать, не приходилось.

На этой поляне Тимка с ДСом чуть раньше уже побывали, так что стоянка не выглядела дикой — притоптанная трава, чернеющее кострище, обложенное закопчёнными камнями, торчащие рогатые стойки для подвешивания казанка и чайника. Даже место для одной из палаток отлично угадывалось.

Я радостно смотрела кругом, и, впитывая знакомые ощущения, почти бесшумно ступала среди елей по белёсому мху и глянцево-зелёным листикам брусничника. Свежий, прохладный воздух, пахнущий хвоей и жухлыми листьями, казался восхитительным и пьянящим!

Набрав охапку сучьев, я вернулась на поляну, сбросила их у кострища, скинула с головы капюшон и, жмурясь от удовольствия, подставила лицо солнцу. Как же хорошо, господи! Долгая дорога и переправа остались позади, тряска и духота в будке нашего грузовика — тоже.

Водитель, чернявый мужичок лет сорока, небритый и одетый в поношенную ветровку, из-под которой виднелась рубашка в крупную клетку, сидел на подножке машины, курил, и иногда как-то наискосок улыбался. Через два дня он за нами должен вернуться — такой уговор. Я не помнила, знаю, как его зовут или нет? — вроде бы кто-то при мне называл его по имени.

— У вас спичек не найдётся? — спросила я и тут же нащупала спички у себя в кармане.

— Зажигалка сгодится? — он достал зажигалку и, крутя её в пальцах, встал и направился ко мне.

— А у меня, оказывается, есть! — я потрясла рукой в кармане и спички в коробке забрякали. — Забыла просто.

Из чащи показалась Маринка, волоча за тонкий конец берёзовую сухостоину и мы с водителем кинулись ей помогать.

— Ты бы ещё сосну потолще приволокла!

Маринка рассмеялась и показала мне язык:

— Не нашла сосну...

Она шумно пыхтела, а волосы у неё растрепались.

— Сейчас я её пилить буду, — похвасталась Маринка. — Алекс обещал меня научить...

Втроём мы потащили не такую уж и тяжёлую берёзу к кострищу.

— Вот только грохота пилы нам тут сейчас и не хватает, — заметила я.

Тимка с Алексом выгрузили из машины две пластиковые бочки с водой, несколько разноцветных вёдер и доски, из которых Тимофей задумал сделать стол, скамейки и небольшой навес.

Я опустилась на колени и стала ломать и складывать на кострище тонкие сучья, чтобы развести огонь. Маринка уселась на берёзовый ствол и, вытянув ноги, смотрела по сторонам и отдыхала.

— Сейчас бересты надерём, — сказал водитель и, присев на корточки, принялся отдирать от берёзы белую кору.

— И что с ней делать? Письма писать? — предположила Маринка.

— Костёр разжигать, — ответил водитель. — Горит лучше любой бумаги.

Маринка деловито осмотрела берёзу справа и слева от себя и тоже принялась за бересту, удачно ухватив и с треском оторвав сразу большой кусок.

— Давайте её сюда, — скомандовала я, наломав небольшую горку сухих веточек.

Маринка с кряхтением подвернула под себя ногу и, сильно наклонившись, протянула бересту мне. Я, не вставая с колен, потянулась навстречу и мы, не дотянувшись друг до друга, обе со смехом завалились на бока. Водитель усмехнулся, глядя на нас, взял бересту у Маринки и, прибавив к своей, протянул мне.

— Вы поджигайте, — кивнула я на костёр и поднялась.

Он снова присел на корточки, чиркнул зажигалкой и, прикрыв ладонью, поднёс огонёк к бересте.

— Надо потолще дров наломать, а то это сейчас быстро прогорит, — сказал он.

Вскоре костёр горел, а я сидела неподалёку на траве, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Маринку позвал Алекс и она убежала, а водитель принялся ломать принесённые мной сучья, ударяя их об лежащий берёзовый ствол. Оставшиеся тонкие ветки он доломал руками, потом отряхнул ладони и закурил. Я всё никак не могла вспомнить, как его зовут.

— А мы далеко от переправы уехали? — спросила я.

— Порядочно. Километров шестьдесят с копейками.

— Что-то я даже на карте не посмотрела, где мы.

— А что там смотреть, кругом тайга, — он чуть повёл рукой с сигаретой в пальцах, словно предлагая убедиться, что кроме тайги вокруг действительно ничего нет.

— А болота?

— Так нет тут никаких болот. Одно Малышевское, — он опять указал рукой куда-то в тайгу. — Оно круглое, километров пять, и клюква на нём. Вот и ездят сюда за ней по осени.

— По такой дороге не сильно-то и проедешь, — заметила я, вспомнив утреннюю тряску.

— Так не здесь ездят. С другой стороны. Там дорога более-менее накатанная и прямо к болоту. А здесь старая. — Он выбросил окурок в костёр. — Не осталось её уже почти, да и к болоту она не подходит. Мы сюда ещё километра три влево дали.

— А дорога-то куда ведёт?

— А никуда. Одно название. Заросла давно.

— Ну, куда-то же раньше по ней ездили?

— Ну, да, ездили. В зону.

— В какую зону?

Он усмехнулся.

— В обыкновенную. Где зэки сидят и лес валят.

— Так тут зона есть? Далеко? — заинтересовалась я.

— Да хрен бы её знал! — пожал плечами водитель. — Я там уже сто лет не был. Но вроде недалече...

Мы замолчали. Я пошевелила прутиком горящие веточки.

— Да и не осталось там, поди, уже ничего, — вдруг сказал водитель и поскрёб пятерней щетину на щеке. — Одни гнилушки.

Немного погодя прибежала Маринка и снова уселась на свою берёзу.

— Тимоха сказал, чтоб чаю поставили. Потом они навес делать будут.

— Ну и что ж ты чайник с водой не захватила? — было так хорошо, что мне совсем не хотелось шевелиться.

— Сейчас сбегаю, — ответила Маринка, как и я чуть раньше задрав голову и подставляя лицо солнцу. Будто молимся...

— А вас как зовут? — спросила я, так и не вспомнив имя водителя и устав мучится, вспоминая.

— Семён, — ответил он. — Я прошлый год вас тоже возил, не помните?

— Не-а, не помню... — сказала я. — Так ведь тогда другая машина была!

— Ну да, другая. Уазик был. Я в Енисейск вас отвозил. Троих. Тимоха, Димка и вы. Я ещё тогда подумал, такую девушку в тайгу... Комаров кормить.

Мне было приятно услышать его незамысловатый комплимент.

— А что, местные девушки в тайгу не ездят? — невольно улыбнулась я.

Он хмыкнул.

— Не шибко-то их сюда заманишь...

— А мне нравится, — сказала я. — Хоть и комары. Зато красота какая. А сейчас и комаров нет.

— Ну да, — он окинул взглядом поляну. — Нынче отгудели своё.

— А в Испании комары есть? — спросила Маринка, не шевелясь и не открывая зажмуренных глаз.

Я рассмеялась.

— Есть.

— В самом деле? — она распахнула глаза и удивлённо вскинула брови. — Комары?

— Да они там не настоящие, — улыбнулась я. — Малипусенькие. Два штуки. В деревне в старом колодце жили.

 

Перекусив и попив с нами чаю, водитель уехал. Машина, гудя мотором и скрипя будкой, скрылась за елями, а немного погодя её уже стало и не слышно — тайга впитала и погасила шум.

После недолгих посиделок ДС вернулся к установке палаток, а Тимка принялся копать ямы под стойки навеса. Маринка, оставив грязную посуду на меня, увязалась за ушедшим в тайгу Алексом, и вскоре оттуда послышался треск и вой работающей пилы. Снова все были при деле. Я помыла посуду и стала разбирать и расталкивать по палаткам вещи. Мне ещё предстояло готовить ужин.

«Обязательно заставлю эту лахудру чистить картошку и лук!» — с улыбкой подумала я о Маринке. Она и Алекс — молодожёны. Тимка называет их голубкáми. Алекс очень умный и очень строгий — он перфекционист. Порядок во всём и хорошо сделанная работа для него сущности культовые и поэтому совершенно не понятно, как Маринка стала его женой. Причём, второй женой — один раз он уже был женат. Кажется, что смешливая и безбашенная Маринка, не способная усидеть на одном месте и пяти минут, Алексу совершенно не подходит, но они, как ни странно, прекрасно друг с другом уживаются. Может, Алексу импонирует её умение никогда ни на чём не настаивать и никогда ни на что не обижаться? Этакая неприхотливая кошка с добродушным и игривым характером... Алекс очень даже неплохой, но я бы с ним жить не смогла. А Маринка — легко.

Я распаковала и постелила в палатке очередной спальник, сложила полупустые рюкзаки в головах в качестве подушек и завалилась на приготовленную лежанку, раскинув руки и ноги.

— Ну как, нормально стоит? — послышался снаружи голос ДСа.

Я похлопала ладонью по тугой матерчатой палаточной стенке:

— Да, хорошо!

— Что-нибудь надо ещё? А то я пойду Тимохе помогать.

— Не, Дим. Иди.

А вот ДС в этот раз без пары. Его жена с детьми уехала погостить к родителям. И хотя он сейчас временно холостой, в тайге его добродетели ничто не угрожает.

ДС у нас лучший — он умеет всё, и Тимка готов на него молиться. Они друзья со школы, и если бы ДС каким-то чудесным образом из стокилограммового бородатого увальня вдруг превратился в стройную симпатичную принцессу, то Тимка вместо меня, наверняка, женился бы на нём. Честно говоря, я бы даже не стала возражать. Смешно, конечно, но никаких шансов у меня в сравнении с ДСом.

Я ещё раз окинула взглядом палаточный интерьер и полезла наружу.

На поляну из леса как раз вышли голубки: Алекс в одной руке нёс пилу, другой придерживая на плече небольшое бревёшко — вылитый Шварц из «Коммандо», — а Маринка с пучком какой-то травы в лапках топала рядышком. Увидев меня, стоящей на четвереньках в створе палатки, она счастливо замахала рукой и звонко закричала:

— Я сама пилила!

 

Темнеть начало неожиданно рано. В городе казалось, что день сдаёт позиции ночи не так стремительно, а здесь, без горящих фонарей и светящихся окон, без вездесущих рекламных щитов и ярких вывесок, без привычных светофоров и текущих рекой автомобильных огней, при свете потрескивающего костра и взлетающих редких искр, густой сумрак надвинулся из чащи и обступил нашу поляну неотвратимо быстро. Мы расселись за новым столом. Крыша навеса ещё не была перекрыта и между досками просвечивало темнеющее небо. На столе, бросая вокруг себя тёплый жёлтый свет, стоял керосиновый фонарь.

— Будем устанавливать на ночь дежурство? — спросил Тимка.

— Не стоит, — ответил Алекс. — Нодью запалим, чтобы на всякий случай огонь был, и всё.

ДС кивнул:

— Я присмотрю.

— Ты-то присмотришь, — протянул Тимка и, обращаясь ко всем, сказал. — Если ночью проснётесь от медвежьего рычания, не пугайтесь. Это Димыч храпит. А то у нас уже были подобные переполохи. Кое-кто даже в трусах и с ружьём по лагерю бегал, медведя искал.

ДС невозмутимо попивал свой чай, а Маринка, отсмеявшись, дёрнула меня за рукав:

— Сходи со мной в кустики, а то я боюсь одна.

— Вот, фонарик возьмите, — Алекс протянул мне фонарик. Не Маринке, мне.

— Пошли, зайчиха.

Из темноты леса поляна с горящим на ней костром смотрелась таинственно и как-то кинематографично. Луч фонарика выхватывал и делал яркими каждую веточку и травинку, а их резкие чёрные тени зловеще шевелились.

— У тебя же есть спички? — заговорщицки зашептала Маринка, идя меж елей следом за мной.

Я хлопнула себя по карману:

— Есть. Покурить хочешь?

— Ага!

— Думаешь, Алекс не знает, что ты куришь?

Мы остановились. Маринка откуда-то достала сигарету.

— Я же изредка, — как бы оправдываясь, сказала Маринка, беря у меня спички. — Скоро совсем брошу.

Она неумело чиркнула спичкой и прикурила.

— А сигарету ты где взяла?

— У Семёна, у водителя...

Она, держа сигарету во рту, задрала куртку, расстегнула джинсы и, стащив их, присела. Я положила фонарик на землю, тоже приспустила джинсы и присела рядом.

— Ка-а-к прыгнет сейчас кто-нибудь сзади! — как можно более «зловеще» воскликнула я в обступившей нас тишине.

— Фу, блин, напугала! — встрепенулась Маринка, выронив из пальцев почти докуренную сигарету.

Мы обе поднялись и принялись приводить себя в порядок.

— Тут вообще-то неподалёку зона есть, — сказала я, натягивая колготки, а следом джинсы. — Как раз Семён и рассказывал. Там зэки лес валят, прям как ты сегодня с пилой. Представляешь? Вот так сбегут и наткнутся тут на нас...

— Чё, правда, что ли? — озабоченно спросила Маринка, оправляя куртку.

Я подобрала с земли фонарик и посветила Маринке в лицо — она и правда выглядела какой-то напуганной.

— Ну, ты чего, Марин, — мне стало её жалко. Я вовсе не хотела её и в самом деле напугать. — Пойдём. Нет тут никого. Семён и правда про зону рассказывал, но она давно была, сто лет назад. Да и не здесь, а просто где-то в этих краях. Не бойся.

— Семён? — переспросила она.

— Ну, да! Когда костёр разжигали днём. Упомянул, что дорога, по которой мы ехали, раньше в зону была. Давно очень. Заросла уже совсем... — говорила я. — Ты-то к Алексу сразу не суйся, чаю попей, а то ведь от тебя, поди, табачищем прёт.

— Ага, — кивнула она.

 

Я проснулась. В палатке было холодно и светло. И холода, и света там, за стенками палатки, было ещё больше — это чувствовалось. Расстегнув молнию, я выбралась из спальника и быстро натянула свитер и джинсы.

— Уже подъём? — сонно пробурчал Тимофей, не открывая глаз. — Сколько время?

— Не знаю, спи.

Я расстегнула внутренний полог и, прихватив куртку, на четвереньках выбралась в тамбур. Холода и света прибавилось.

Расстегнув внешний полог, я высунулась наружу и непроизвольно зажмурилась, ослеплённая белизной снега. По холоду, по запаху, по свету я уже знала, что увижу снег, но всё равно, это было ошеломительно!

Приоткрыв глаза, я сквозь ресницы оглядела поляну, испещрённую зелёными штрихами выглядывающей из-под снега травы. Снег ярко-белым мазком лежал на синем скате палатки, в которой разместился ДС. Светло-серый в тени, снег покрывал ветви елей, темнеющих кругом, и совсем маленькие пятнышки снега искрились розовым на верхушках, озарённых восходящим где-то солнцем. Я юркнула обратно в тамбур и торопливо принялась обувать неуютные, холодные ботинки, туго затягивая шнурки.

— Что там, снег, что ли, выпал? — послышался из палатки сонный голос Тимки.

— Ага.

— Ну, блин... — я услышала, как он зашевелился в спальнике, поворачиваясь с боку на бок. — Пособирали клюквы...

Я выбралась из тамбура, выпрямилась в полный рост и стояла, оглядывая поляну и дыша ртом. Потом я сделала два маленьких шажочка — почти на месте — и снег под подошвами туго заскрипел. Я наклонилась и зачерпнула его рукой — он был мокрым.

— Он растает, — сказала я. — На улице тепло.

— Это хорошо, — отозвался Тимка.

Ночной снег полностью завалил потухший костёр — его просто не было видно — и довольно толстым слоем покрыл стол вместе с оставленными на нём посудой, пакетами и фонарём.

Брёвна нодьи на две трети выгорели, и в зазоре между ними промелькивало спокойное пламя, а снег на небольшом расстоянии вокруг вытаял. Все ещё спали.

Ветра не было, по небу кое-где плыли грязно-серого цвета тучи, чувствовались сырость и тепло. Стараясь не шуметь, я наводила на столе порядок и соскребала миской мокрый, слипающийся, снег. Миской же я раскидала снег над кострищем — мне хотелось к подъёму приготовить кофе, чтобы доставить всем удовольствие.

Ножом я отодрала от остатков вчерашней берёзы несколько кусочков бересты и вскоре развела костёр. Мокрые ветки, попадая в огонь, шипели, и от них поднимался пар. Я выполоскала от старой заварки чайник, налила в него свежей воды и подвесила над огнём. В одном из мешков с припасами, укрытых полиэтиленом, отыскалась коробочка с молотым кофе — я её сама туда положила, хотя Тимка говорил, что кофе, это «не таёжный вариант». Чай, конечно, замечательный напиток, но запах свежего кофе мне очень-очень нравится и я всегда хотела почувствовать его именно в тайге. Конечно, я не мастер по варке кофе в чайнике над костром, но уж запах-то должен почувствоваться, тем более, что вокруг такая тишь.

Я сложила в пустой котелок коробку с сахаром, кружки и ложки, а когда кофе был готов и его аромат разлился по поляне, я прихватила рукой в варежке чайник, в другую руку, «не обутую», взяла котелок с посудой, и стала обходить палатки, начав с самой дальней — ДСовой.

— Подъём! — нараспев гнусила я. — Спешите! Первый снег и натуральный кофе прямо в спальный мешок!

Преодолевая разные степени пассивности или сопротивления, мне, в конце концов, удалось напоить кофе всех. Как потом оказалось, было чуть больше шести утра.

 

Окончание следует...