ЗОГ предков
Навеяно вот этим. Самостоятельной ценности не имеет...
— Азохенвэй, этот шлимазл опять не доел мацу, что ви будете делать!
— Аицин паровоз, мама, не надо мне говорить за мацу, я от неё пукаю! Лучше-таки дайте мне немного шекелей, я пойду к тете Песе в бордель и буду немножко жениться на Сарочке, ибо её тухес это-таки нахес.
— Ой вэй, а фаер зол зы кимен, ви таки посмотрите на этого швыцера, он думает, что его кто-то где-то ждёт! Если тебе нужны шекели, иди и заработай их сам! В том же борделе! Продавай мацу с наценкой, но не дыль нишкин копф, мишигинэ! Маме нужны шекели, чтоби сделать своему сыночке сначала гиюр, а потом алию, а не наплодить миллион маленьких изь тут, в Челябинске!
Капитан Петров снял наушники и посмотрел на своего напарника майора Семенова:
— Ты что-нибудь понял?
Семенов нажал «стоп» на диктофоне и задумчиво сгрыз карандаш. Накрыл чехлом печатную машинку, уважительно кивнул портрету Дзержинского, показал язык портрету Брежнева и прошелся по кабинету.
— Я думаю, тётя Рива что-то готовит. Что-то такое, что поставит наш тихий городок на уши.
Петров оживился и подергал кончиком носа:
— Готовит? Форшмак? Или рибу фиш? М-м-м, за тёти-ривин форшмак я продам что угодно, даже собственную крайнюю плоть!
Семенов резко остановился, икнул, замахал руками и зашикал на Петрова, гримасничая и показывая то на свои уши, то на стену. Из-за портрета Дзержинского выдвинулось волосатое ухо средних размеров, покрутило мочкой и задвинулось обратно.
В дверь деликатно постучали. В кабинет зоглянул мужчина в черной меховой шапке, из-под которой свисал пейс, почему-то один.
— Обгезание, недогого! Никому не надо? Сегодня скидки в честь Дня товагища майога! Есть также маца, суши с тунцом и чебуреки! Све-ежие чебуррреки и чурррчхела! Фото с обезьянкой!
Ловко увернувшись от брошенного сапога, мужчина закрыл дверь.
Семенов утер выступивший пот и выдохнул.
— Видишь? Даже у холмов, тьфу, у стен есть глаза, тьфу, уши! Никому нельзя доверять!
— Мне можно, — возразил Петров и смахнул невидимую пылинку с черного лацкана с серебряным галуном. — Но это лирика, надо думать, что делать. Предлагаю нанести неожиданный визит тёте Риве и ее сыночку. На месте разберемся.
***
Тетя Рива с Изей жили в Челябинске давно, но с недавних пор тетя Рива замкнулась в себе, купила ноутбук и практически не выходила из своей квартиры... А после праздника Песах вообще перестала узнавать соседей по подъезду, бормоча при встрече себе под нос нечто похожее на «шлимазлы, азохенвей!»
***
Кованым сапогом майор Семенов постучал в обшарпанную дверь, с которой ему ехидно ухмылялся Ицхак Шамир.
Дверь распахнулась. На пороге возникла заплаканная тётя Рива, утиравшая глаза ситцевым подолом с вышитыми цитатами из Торы. В этих черных скорбных глазах легко читались боль и страдание еврейского народа в лице тети Ривы на челябинской земле.
— Какое горе, какое горе! Наш Изя нас покинул! Пгоходите, товагищи, пгисаживайтесь. Могу пгедложить чаю, недорого.
Капитан с майором переглянулись, решительно отодвинули тётю Риву и зашли в квартиру. На них пахнуло непередаваемым ароматом форшмака, Привоза и одесского идиша.
В единственной комнате на кровати с панцирной сеткой лежали Изины семейные трусы с дыркой на самом интересном месте. Трусы лежали спокойно, даже умиротворенно, как будто знали нечто такое, чего Петрову с Семеновым не узнать никогда.
На трусах лежала какая-то бумажка. Семенов подошел ближе и поднял ее. Это был чек за билет в Тель Авив.
Семенов опустился на кровать и нашарил в кармане пузырек с валидолом и рапорт об увольнении.
***
Дул мягкий весенний ветер. По улице Бен-Иегуда в Иерусалиме катился мусор и обертки из-под мацы.
К ожидавшему в фойе борделя мужчине подошла женщина в шелковом халате и склонила голову.
— Все готово, господин. Рахиль ждёт вас.
Мужчина тронул рукой гульфик и вошел в комнату, захлопнув дверь.
Дверь содрогнулась.