Зов предков
« — Бараман йок?
— Йок, йок барамантас.
— Шигильды йок?
— Йок, шигильды трапа йок!
— Накуй пандастанама барасын?
— Бабай Гындысбау ныкама. Цох бабай Гындысбау пиу-пиу мана!
— Ярам, керегез. Алга!
Кынтырмында штырк, штырк быстыра ы хуяк онгоц Пындыстанама.
Гындысбау пыр Кынтырмында тарах онгоц Пындыстан.
— Зог! Зог Кынтырмында! Зог хайртай бараманас!
Шалави Кынтырмында фак упыр ы кереге онгоц. Гындысбау уйлах.
Уважаемый Орду-Эргэн, этот монолог Вашего брата передан созвучно, целиком и без искажений. Расшифровке не поддается, так же как и все предыдущие. К нашему сожалению, период ремиссии закончился, улучшений в состоянии Батухана хуу Джучи мы не наблюдаем»
***
Старый Орду-Эргэн свернул файл с отчётом и огорчённо покачал головой. Опять Батухан таблетки в унитаз выкинул, а персонал, конечно, недосмотрел. Что за люди, за что только им деньги платят!
Он закрыл ноутбук и поднялся из-за стола. Давно пора съездить в клинику, навестить брата, заодно и с главным врачом побеседовать. Может быть, стоит пересмотреть методику лечения?
***
Батухан, брат Орду-Эргэна, уже почти год лечился в лучшей клинике Александровского улуса в центре Европейско-Русской Империи.
Батухан был поздним ребёнком, младше брата на двадцать лет. Парень рос, окружённый родительской заботой и вниманием. Отец с матерью, да и брат души в нём не чаяли, после школы отправили его поступать в столичный университет, в Сарай-Берке. Умный, способный юноша закончил лучший ВУЗ страны с отличием, несмотря на то, что орысские чиновники бескрайней, от моря до моря, Империи не особо жаловали меркитов, как, впрочем, и любых инородцев, считая их дикарями и непроходимыми тупицами. Потом вернулся в родной аймак и стал простым школьным учителем, хотя ему прочили прекрасное будущее, если он займет высокий пост в отцовской строительной компании, «Джучи и сыновья». Отец, конечно, поворчал, но скрепя сердце, в конце концов согласился с решением сына.
И проработал бы Батухан в школе до самой старости, если бы на скачках в праздник Наадам его конь не повредил ногу, попав на всем скаку в заячью нору и сбросив всадника. Прихрамывая, конь вернулся к людям, а Батухана нашли сидящим у древнего каменного истукана, стоявшего тут еще с незапамятных времен Ёсугей-багатура. Закрыв глаза, он держался руками за окровавленную голову и мерно раскачивался из стороны в сторону.
Осмотрев его, врачи сказали, что всё в порядке, просто рассечена кожа, небольшой ушиб, слабое сотрясение, в остальном все будет хорошо.
Но после этого случая Батухан начал меняться. Веселый балагур, никогда не лезший в карман за словом, душа компании, он стал необыкновенно молчалив и задумчив. Иногда он седлал своего любимца Тулпара и на весь день уезжал в степь. Примятый копытами коня ковыль вскоре расправлялся, и никто не мог сказать, куда Батухан направил свой путь. Возвращался зачастую поздно ночью, когда небесный охотник Тэнгэрийн Анчин, известный в странах Закатной руки как Орион, уже касался своим луком края горизонта, готовясь идти на покой.
Как-то он озадачил Орду-Эргэна вопросом:
— Брат, ты хорошо помнишь нашего деда по отцу? Я-то ещё не родился даже, когда он ушёл. Каким он был, расскажи?
Орду-Эргэн недоуменно пожал плечами:
— Деда Чингиза-то? Смутно. Качал меня на руках, я его за бороду дёргал, он смеялся. Высокий был, рыжеватые волосы. Пахло табаком от него и лошадьми… Больше мало что помню, я ведь тоже маленьким был, когда он пропал.
Батухан сорвал травинку и сунул её в рот.
— А ты не помнишь, в Имперской армии, у орысов дед кем был? Отец не любит рассказывать о деде, может, хоть ты знаешь?
— Сержантом был, десятником, туруч-баши по-нашему, а что?
Батухан молчал. Орду-Эргэн уже и не ждал ответа, как брат тихо сказал:
— Дед стал часто сниться мне. Зовёт к себе, говорит, я ему нужен. Ждёт меня.
Глубоко вздохнув, Батухан помялся и добавил:
— Там ждёт.
Орду-Эргэн насторожённо спросил:
— Там, это где?
Батухан повернул голову, долго смотрел на него и наконец улыбнулся:
— У последнего моря, брат.
***
Потом Батухан стал всё чаще разговаривать во сне, а вскоре и наяву. Кричать на странном языке, которого не знал никто. Перестал узнавать отца, мать, а потом и брата. В редкие минуты просветления хоть и откликался на свое имя, но чаще всего замыкался в себе и молча сидел, глядя в окно. Ел сам, охотнее всего простые продукты - творог, вяленое мясо, айран, чего раньше никогда не любил.
Иногда брал с полки книги, преимущественно по истории, но чаще всего, пролистав до середины, с досадой или даже с какой-то злобой бросал их в угол комнаты, не дочитав.
Но два древних трактата о войне, двух разных авторов с разных краев земли и разных эпох, лежали на его столе всегда.
К осени его положили в клинику, куда и ехал теперь его старший брат.
***
Зайдя в палату, Орду-Эргэн первым делом потянул носом. Пахло смесью чего-то странного, совершенно не свойственного современной клинике. Как будто резким духом степных трав, кислым конским потом и прогорклым жиром. Неуловимо пахнуло костром и еще чем-то знакомым, звериным, кровавым, но тут на его плечо опустилась рука Батухана, и всё тотчас исчезло.
Орду-Эргэн помотал головой, избавляясь от наваждения, обернулся и обрадованно обнял брата.
— Батухан, ты как? Смотрю, ты весь сияешь?
Брат рассмеялся и отступил на шаг:
— Отлично, Орду, веришь или нет, но я никогда ещё себя не чувствовал так хорошо! Ночью мне опять снился дед. Он сказал, что пора идти. Всё готово, мир ждет меня. Как только он даст мне знак, я уйду.
Орду-Эргэн устало опустился в кресло. Нашарил в кармане пузырёк, вытряхнул оттуда таблетку и положил под язык. Поморщился и потёр ладонью грудь.
— Батухан, брат… Куда ты уйдешь? И как? Тебя никто отсюда не выпустит, пока не пройден курс лечения.
Батухан белозубо усмехнулся и развёл руками:
— Поверь, это мне не помешает, Орду, нисколько. Дед даст мне свой знак, я же сказал. Ты всё равно не поймёшь. Ладно, что мы всё обо мне, как там отец? Всё так же злится, что я не стал одним из его заместителей? Как мама? Как твои дети? Рассказывай, мне интересно всё!
***
Рано утром в гостинице Орду-Эргэна разбудил телефонный звонок. Посмотрев на номер, старик окончательно проснулся и ткнул кнопку:
— Да! Что с братом?
Выслушав ответ, Орду-Эргэн провёл ладонью по лицу, молча положил трубку и долго смотрел перед собой. Потом поднялся и принялся быстро одеваться.
***
В клинике его встречал лечащий врач Батухана. Сделав скорбное лицо и прижав руки к груди, он сказал:
— Уважаемый, сочувствую вашему горю…
Не слушая его, старик отодвинул доктора в сторону и вошёл в палату.
Брат лежал на спине. Его открытые глаза смотрели в высокий потолок, на губах застыла слабая улыбка. Батухан улыбался так, как будто бы ему было известно что-то такое, чего Орду-Эргэну не узнать никогда. Правая рука, сжатая в кулак, покоилась на груди.
Орду подошёл ближе и взял брата за ещё теплую кисть. Кулак Батухана разжался, оттуда что-то выпало и покатилось по полу. Орду наклонился и подобрал это.
Старая почти стёршаяся монета желтого металла. Похоже на золото. С обеих сторон один и тот же рисунок, несколько чёрточек и кружок над ними.
Орду-Эргэн протянул её врачу:
— Что это? Откуда она у него? Это вы дали ему?
Врач напялил очки, взял монетку и рассмотрел её поближе:
— Что вы, уважаемый, впервые вижу! Очень, очень любопытно… Похожа на старую тамгу, знак рода или печать. Знаете, во времена легендарного Ёсугэй-багатура подобные были в ходу, лет восемьсот-девятьсот назад… Интересно, откуда она у него, в списке личных вещей её нет.
Орду-Эргэн опустил руку в карман и принялся искать пузырёк с таблетками.
***
Подул тёплый восточный ветер. Весенняя степь расцветала после зимних метелей, яркие головы оранжевых жарков колыхались до самого горизонта, кое-где, подгоняемые ветром, кувыркались кусты перекати-поля.
Человек в шёлковом халате шагнул вперёд и простёрся ниц перед сапогом всадника на караковом коне.
— Всё готово, повелитель! Твои тумены ждут тебя!
Всадник тронул каблуками возбуждённо прядавшего ушами коня и въехал на холм. Под ним в тёплых рассветных лучах солнца стояло неисчислимое войско. Куда ни падал взгляд, колыхалось бескрайнее море острых наконечников копий. Степной ветер играл мохнатыми бунчуками, стараясь если не оторвать их от древка, то хотя бы запутать. Яркое солнце за спиной всадника отражалось от начищенных панцирей, заставляя батыров щурить и без того неширокие глаза и глубже натягивать лисьи малахаи.
Всадник поднял ладонь.
Войско вскинуло оружие к небу и взревело в едином порыве:
— Ба-ту! Ба-ту! Бату-хан!
Всадник поднял руку выше и, чуть помедлив, махнул ей вдаль.
Подняв тучу пыли, тумены Бату пришли в движение. Тысячи, десятки тысяч кожаных сапог шагнули разом, копыта тысяч и десятков тысяч коней ударили в землю.
И та содрогнулась.