Однажды, много лет назад (1)
...И выползают на сцену персонажи полузабытой пьесы, едва тлеющие в памяти имена, декорации сточенные временем. Слышу шарканье тысячи ботинок по асфальту, музыку с палаток, какофонию большого перекрестка в центре города.
Сенная площадь, декабрь одна тысяча девятьсот девяносто девятого года, газетная точка напротив «Макдональдса» прямо у входа в метро. Столик, зонтик от снега, газеты, журналы, железная банка из-под монпансье для мелочи. Под столом баул с газетами, лучше всего берут «Панораму» и «Спорт Экспресс», продавец в ватных штанах, валенках и ватнике. Это я. Сметаю снег щеткой с обложек, газеты перетянуты резинкой, что бы их потом не собирать по площади. Подходит человек в «аляске» с нахлобученным капюшоном, на шее пижонский желтый шарф в мелкую клетку. Это Серега Тен владелец газетной точки. Я отдаю ему деньги, честно говорю, сколько съел и выпил, бьет пушка на Петропавловской крепости, полдень...
С Серегой мы познакомились в шалмане в переулке Гривцова здесь не далеко, пройти дворами. Я сидел один за крохотным столиком у самого входа. Под ногами сумка. Там штаны, рубашки, книги и пара видеокассет с Брюсом Уиллисом. Все что осталось от моей семейной жизни. К родителям дороги нет, брат недавно женился, занял все свободные углы.
Серега Тен ужинал с подружкой Ясей и другом Валерой тихим волосатым хипаном. Я встал в очередь у витрины с закусками, необходимо было чего-нибудь сожрать. Подошел Тен, попросил бармена позвонить, телефонный аппарат стоял тут же на стойке рядом с пивными кранами. Сереге нужна была мелочь, куртка осталась на стуле. Мне дали сдачу с бутербродов, видя его метания, я протянул несколько монеток.
— Неудобно, как-то...
— Да, ладно, — говорю, — все нормально.
Через пять минут они меня позвали за свой столик, познакомились, скинулись на бутылку водки...
У Сереги Тена осталась от родителей двухкомнатная квартира на Лиговском проспекте. Родители геологи погибли, Серега рос с бабушкой, потом ушла и бабушка. Две комнаты одна огромная метров тридцать квадратных и малюсенькая, узкая похожая на кладовку, ну и кухня средних размеров, туалет, ванна телефон на стене в коридоре. В большой комнате жил он со своей подружкой болгарочкой, имя то ли Ясемина, то ли Лососина. В кладовке поселился я.
В первое же утро Серега спросил:
— Торговать умеешь?
— Не знаю...
Торговать я еще не пробовал. Первые дни со мной под зонтиком сидел хипан Валера, он рассказывал про своих бесконечных знакомых коммерсантов, как люди деньги зарабатывают.
— Бумагу туалетную нарезают. Покупают бревнами и дома шинкуют на рулоны. Еще один знакомый...
Ну и так далее. Серега спал до часу дня, потом приходил на площадь под руку с Лососиной, забирал утреннюю кассу, спрашивал чего надо. Я писал на бумажке: панорамка, свежий спид, советский спорт, клубничка. Потом они уходили обедать во «Вмятину», через час приносили еще газет, мне маленькую водки и пакет с теплыми пирожками. Вечером Серега о чем-то шептался с Валерой, считали деньги, я собирал товар в черный брезентовый мешок на молнии, грузил на тележку и мы катили все хозяйство в камеру хранения. Оттуда сразу в продуктовый, если Валера предлагал взять «на вечер» вместо водки симпатичную бутылку текилы или вискарика, Тен ругался:
— Знаешь, сколько я дяде Мише должен! Это пиздец!
Я не знаю, приносила ли торговля прибыль, Серега мне ничего не платил за работу, а я ему за жилье.
Ужинали все вместе в большой комнате, готовила Лососина. Валера после ужина прощался, жил он недалеко. А я уходил в свою каморку, заваленную непроданными газетами, дрочить на Серегину подружку. О, как я желал ее выебать эту болгарку, ночью она бегала на цыпочках в туалет, наверняка, голая. Брякал стульчак, потом в ванной рычал кран. Поймать бы ее там, усадить на край ванной, раздвинуть ноги... интересно, заорет?
Утром, проклиная все спиртные напитки на свете, я уходил на площадь. Валера уже ждал меня с сумкой полной свежайшей прессы, помогал разложить товар, ждал пока я сбегаю за пивом.
В декабре все чаще стал появляться этот мифический дядя Миша.
— Сергей где? Когда будет?
Один раз они о чем-то пиздели с Валерой в сторонке. Мне казалось, что дядя, вот-вот схватит Валеру за косу и уебет его головой со всей дури об стол с газетами. И если б не толпа снующая справа и слева, вероятно, он так бы и сделал. Он даже руки в карман поглубже засунул, от греха...
Тридцать первого декабря я торговал до шести часов. На площади безумие — петарды, пьянь в красных колпаках, кому сегодня нужны газеты? Пришел домой и лег спать.
Валера притащил гитару и свою подругу некрасивую бабу в свитере (сама вязала) на шее бусы, фенечки. Они вдвоем с Ясеминой накрывали на стол, готовили, мешали салаты в кастрюлях. Я решил до десяти часов не высовываться. А новогодней ночью пусть все нажрутся, уснут и я выебу эту лососину, сколько можно терпеть!
В темной комнате слушал свою любимую кассету, я делал сборники — записывал с радио красивые песни. Только-только прорезалось в эфире «Супер радио», жаль, существовало недолго. Я в первый раз услышал Найка Борзова, «Смысловые галлюцинации»...
Вдруг, свет фар мощного автомобиля выстрелил по окнам. Несколько машин заехало во двор, я выглянул в окошко. Шевелилась толпа под козырьком парадной, запиликал домофон, кто-то из наших полетел открывать дверь.
— Может, соседи, у нас музыка громко...
А я все понял, сумку, магнитолу, куртку, ботинки бросил в шкаф, сам успел нырнуть под кровать. Через минуту в коридоре раздались крики, женский визг, грохот падающих на пол туловищ. Заглянули в мою комнату, вспыхнул на секунду свет в люстре, погас. Захлопнулась дверь в квартиру, вопли на лестнице, громыхнула железная дверь. Голоса на улице, опять свет фар, уехали...
Минут двадцать лежал под кроватью. Твою ж мать, и чего теперь делать? В большой комнате горел свет, решил его не выключать до утра. На столе салаты, бутылки, пять тарелок с вилками, кастрюля с вареной картошкой. По телевизору Борис Ельцин прощался с народом:
— Дорогие россияне, я устал, я ухожу...
Я налил себе фужер водки, после боя курантов прилег на диван и очень скоро уснул.
Если б было куда, убежал бы сразу утром первого января. Но идти мне было некуда. Гулял по вымершему городу, в окнах шевелились тени за занавесками, мерцали телевизоры и гирлянды на елках. На улице я был один, как во время эпидемии.
Никто не появлялся, шел четвертый день нового тысячелетия. Я выпил всю водку, съел все салаты и мясо, всю колбасу и сыр, нашел на кухне рис, макароны, чай, растительное масло, пряники. Продуктов должно хватить на месяц.
В своей каморке нашел в развалах непроданной прессы последний номер «Рекламы шанс». Самый последний перед новым годом. Куплю, продам, работа, девушки...
— Грузчики на склад, рядом, на Лиговке...
Я устроился в кресле в коридоре у телефона.
— Здравствуйте, по объявлению беспокоят.
Язык мой заплетался с непривычки, я долго ни с кем не разговаривал. Мужской голос выдохнул:
— Гоу-годом!
— Я могу поговорить насчет?..
— Гоу-годом!
Трубку у пьяного мужика отобрали, и приятный женский голос спросил:
— Я вас слушаю.
— Извините, по объявлению, насчет работы.
— Я поняла. Грузчиком?
— Да.
— Вы можете завтра выйти?
— Завтра?.. Ну, конечно!
— Тогда запишите адрес, старшего смены зовут Антон, я ему сейчас позвоню, как вас зовут? Очень хорошо. Ну, до свидания, ждем.
— До свидания, с праздником.
Первая приятная минута в новом году.
Снегу за ночь навалило столько, что я с трудом открыл дверь подъезда, где-то в углу двора шаркал дворник лопатой, темно, раннее утро. Ветра не было, подморозило, снег скрипел под ногами. Сразу за мостом через Обводный канал, я свернул направо, и за ткацкой фабрикой увидел черные, распахнутые настежь ворота. Трактор сгребал снег в огромную кучу. Тракторист слушал музыку, из кабины доносилось — буц, буц, буц. В глубине двора увидел длинное, похожее на коровник, кирпичное здание с эстакадой. Мне туда. Одиноко горел свет настольной лампы в будке охраны, я учтиво прокашлялся. В коридоре было темно, праздничный аромат перегара намекал на чье-то присутствие. Далеко в тупике блестела спица электрического света, вероятно кабинет, и кто-то уже на работе...
— Но ты.
Я вздрогнул, на полу рядом с будкой валялась голова, голова повторила с блатной синкопой:
— Но тыэ-э!
— Здравствуйте...
— До свидания.
Теперь я разглядел туловище в черной униформе, мужчина вывалился из будки, вставать было лень, или не имело смысла. Скрипнула дверь кабинета, и стало светло...
Когда все закончится, этот прекрасный мир треснет наконец-то пополам, все живое и неживое распылится в бесконечности. И, когда вновь сплетутся атомы в шарик, и обрастет этот шарик землей с морями и вулканами. И опять начнется все та же бесконечная История — протопают динозавры, человек вылезет из пещеры, покатится колесо, выстрелит первый пистолет, отполыхают мировые войны, снова закончится двадцатый век и, на пятый день третьего тысячелетия от Рождества Христова в восемь утра пятьдесят пять минут, она спросит:
— Вы по объявлению?
То тогда я закричу:
— Нет! Извините, я ошибся! Простите!
И убегу, подхлестывая себя пятками по ягодицам. Но на это раз я спокойно ответил:
— Да, я. С Новым годом.
— С Новым годом. Помогите, пожалуйста.
— Что? А...
Мы подхватили охранника с двух сторон под мышки, и поволокли по коридору. Дядька не сводил с меня глаз, злобно таращился. Мы оставили его отдыхать в какой-то каморке, она заперла дверь на ключ, и сказала мне:
— Ну, пойдемте. Меня Ира зовут.
— Очень приятно.
— Здесь мужская раздевалка, найдите свободный шкафчик и располагайтесь, скоро все придут.
И она ушла, оставила меня одного.
Продолжение по ссылке https://alterlit.ru/post/62206/