Иванов (часть вторая)

Первая часть https://alterlit.ru/post/60297/

Иванов

Часть вторая

Сбросив накопившееся напряжение в жутком профнастильном ящике с дырой под внимательным взглядом минимум десятка огромных сочных мух, за обладание которыми многие пауки бы отдали лапу, я направился в кафе с названием «Кафе». Мухи, летевшие от туалета за мной некоторое время в качестве эскорта, передали меня своим более мелким товаркам из помещения и вернулись на базу.
Внутри было тихо, чистенько и по-советски противненько. На стойке, накрытые салфетками лежали пирожки, очень даже аппетитные на вид с рукописными ценниками. Сверху — стояли выцветшие от времени образцы соков-водов с опять же рукописными ценниками. Писатель был явно щедрой души человек — буквы были размашистые, округлые, совершенно не желающие мириться с врожденной ограниченностью листочков бумаги.
У кассы откуда-то материализовалась женщина в белом халате, тут же занявшая выжидательную позицию.
— Мне пир ск, пир см, пл с тв и чай сл.
— Семьсятсемь, — выплюнула, не задумываясь, опытная продавщица. Я протянул карту. Она посмотрела на меня и во взгляде было столько всего, что я смутился и полез шарить по карманам. Карманы были новые и ничего, кроме ниток, там не водилось.
— Может переводом?
— С английского? — хмыкнула продавщица.
Я грустно посмотрел на пирожки, уже погретые в микроволновке, и распространяющие одуряющий запах.
Мхатовская пауза затягивалась. Я ждал, что эта Фрекенбок все-таки предложит вариант решения, но она просто стояла — ей спешить было некуда. У нее впереди — вечность посреди бескрайних пирожковых полей.

— Эй, дядя, тебе обналичить? — голос дерзкий, борзый, вызывающий. Причем вызывающий в основном негативные эмоции и предчувствия.
— А чо, есть чо? — обернулся я к пацику в Адидасе с барсеткой.
— Давай карту, дядя. Ща все сделаем ажурно. Марусь, нацеди пока нам до полного, — кинул продавщице банкир.
Маруся послушно ушла, вероятно к тому прицепу, стоящему во дворе с табличкой «Бензин» и подозрительно низкой ценой за литр. Я б такое даже в бачок омывайки побоялся лить. Лишь кинула:
— Если стол опять сломаешь, сам с Ашотом будешь говорить.
— Да не сломаем, — буркнул стушевавшийся парень, — не нада Ашота. Мы легонько.
Только королева бензоколонки, отчаянно шлепая разношенными сланцами, скрылась, пацик снова ожил.
— Твой бумер?
— Мой.
— У тебя там колеса спустили. Можем накачать за недорого.
У меня дернулся глаз. Остановился, блин. И куда Ужорский смотрит. Пока я раздумывал, бить его тут или на улице, в двери появилась еще одна мордашка аборигена.
— Виталь, там одна крышечка не откручивается, — жалобно прогнусавил тот. — Вкрутить саморез в протектор?
Увидев меня, он на автомате кивнул и тоже заявил:
— Дядя, у вас там колеса спустили, можем накачать.
— А стекла помоете? — иронично спросил я, делая шаг вперед.
— Помоем, — улыбнулся мне золотой фиксой банкир. В последний раз улыбнулся. Уже через секунду она одиноко лежала под столиком, рядом с засохшей макарониной, а я, схватив неудачливого рекетира за шкварник с залихватским: «Ухх» швырнул его прямо под ноги прибывшему подкреплению. Которое послушно запнулось об возникшие на их пути обстоятельства и дружно повалились на пол. Я, неаккуратно наступая на руки, ноги, шеи и все остальное, перелез через завал и выбрался наружу. Маруся колдовала с заправочным шлангом около тонированной в круг зеленой двенашки, а мой иксик стоял с тремя спущенными колесами и осуждающе на меня косился фарами. Около третьего сидел на асфальте еще один паренек и пытался тряпкой открутить притертый колпачок, высунув от усердия язык.
Я его пожалел — леща он получил некрупного. Но и этого хватило, чтобы мордашка ткнулась в стальной диск с глухим «Дум».

Он заныл, захлюпал носом, из которого побежала кровь, и попытался отползти на карачках. Я поднял его, встряхнул, и повернул к себе лицом.
— Насос есть?
— Дддаа.
— На передних три атмосферы, на задних — два и восемь. Время пошло, — я демонстративно покосился на часы.
Тот с низкого старта, словно заяц, рванул к двенашке. Неужели хватит яиц убежать? Нет. Не хватило. Вытащив из багажника ножной насос — бедолага — он таким до вечера качать мои двадцатые будет, метнулся обратно и споро стал накручивать шланг.
Мне по спине чем-то прилетело. Я повернулся и поднял бровь. Виталик, беззубо щерясь на меня стоял с битой в руке.
— Дай покажу, как нужно, — вырвал я биту из его руки и тут же пробил смачный эйс. Если б в его почках были мячики, они б улетели на трибуны.
Двое других: один с табуреткой, второй с пирожком в руках, переглянулись и побежали в лес.
— Эй, ты мне вроде обналичить хотел, — пнул я ногой скулящего в позе эмбриона главаря банды. — Мне семьдесят семь нужно.
Виталик тут же полез в карман, достал сотку и не переставая подвывать сунул мне.
— Ага, спасибо.
Жестом поманил бледную Марусю. Топливо хлестало на асфальт, но она лишь смотрела на меня, продолжая сжимать пистолет в руках.
— А у вас молоко убежало, — усмехнулся я и указал битой на все растущую лужу.
Та глянула под ноги и бросила пистолет.
— Пойдем, — я кивнул ей и помахал соткой. — А ты не спи.
Парень и так красный от усердия, закивал и попытался прыгать еще быстрее на насосе.

Получив свои пирожки и сдачу, я вежливо поблагодарил продавщицу, отметив, что погрела она мне другие пирожки, принесенные с кухни. Эти пахли еще лучше.
Прихватив стул, я вынес его на улицу и сел. Пока парень совершал трудовой подвиг, я насыщался, пил морс и радовался солнышку.

Через десять минут, когда я, уже помывший руки, вновь пытался отправить сообщение Юле, у парня все-таки свело ногу и он тяжело повалился на землю, охая и хватаясь за нее.
— Ты на нее встань лучше — быстрее отпустит.
Я вздохнул, пнул все еще валявшегося на асфальте Виталика, достал свой электронасос, быстро докачал последнее колесо и подошел к сжавшемуся парню.
— Молодец — старательный, — высыпал я на него сдачу. — Это тебе на чай. Будешь в Городе, загляни в «Золотой Марципан» — скажешь, что Иванов послал. Может сделаем из тебя человека, Баранкин.
Тот закивал.
— Маруся, с Ашотом, надеюсь, проблем не будет?
Та заверила, что не будет. Посоветовав ей все-таки бензин разлившийся песочком забросать, я сел в машину и поехал дальше. Мои сто сообщений все еще были непрочитанными. «Просто нет связи», — проговорил в очередной раз про себя эту маленькую ложь и стараясь не паниковать. Что при сташестидесяти могло быть чревато.

Проскочив Михайлино — родную деревню дяди Мишы, перекрестясь на золотые купола, по идеальному полотну с четкой разметкой я подкатил к огромным воротам усадьбы, которая тоже называлась «Михайлино». У них тут с фантазией вообще было не очень. В усадьбе я был пару раз и все было всегда хорошо. Но сейчас я нервничал, глядя в глазок камеры.
— Медведь открывай — сова пришла, — пробормотал я. И створки поползли в стороны.
У КПП я остановился.
Бородатый зеленый «Шарик» с КПП, обвешанный оружием как елка, приветствовал меня только хмурым взглядом.
— Сдай оружие.
Я хмыкнул. Охранник тоже хмыкнул.
Я глянул в дуло Печенега, которое заинтересовано смотрело на меня с вышки. Оно умело убеждать.
— Топор не отдам, — протянул я Кольт ручкой вперед, а потом и ружье в чехле.
— Хозяин предупреждал об этом, — кивнул охранник.
— К гостевому езжай дому, — он показал рукой вдаль, где в стороне от основного здания, виднелась россыпь домиков. — Хозяин там.
Даже не обыскали. Это ладно я хороший и честный. А если злодеи какие?

Прошуршав по отсыпанной разноцветным галечником площадке, воткнул Иксика на свободное место между Буханкой и Хантером и прошел в дом.
Дом был деревянный, срубленный из толстенных бревен. Светлый, просто сияющий изнутри янтарным светом и пахнущий чем-то терпким лесно-смолистым, он сразу привел меня в восторг. Я трогал стены, потом нюхал пальцы. Здорово. Фото зверей в рамках на стенах, березки в кадках. Прям идиллия.
Я вошел в центральный зал, где за длинным пустым столом сидел дядя Миша и хмуро на меня смотрел. Перед ним на столе лежал Стечкин.
— Привет, дядь Миша, — сказал я, садясь напротив и кладя перед собой на стол топор. — Пришили?
— Если б не пришили, я б с тобой не разговаривал, — глухо, как и подобает медведю, пробурчал он, морща нос и заставляя усы шевелиться.
Так, что дальше? Указать, что они сами? И так знает. Спросить, где Юля? Так сам скажет — видит же, что я головой кручу. Я молчал и буравил взглядом хозяина. А он меня, выжидая и отдавая мне первое слово, чтобы оставить последнее за собой.

Молча встали. И пошли друг другу на встречу. От первого удара я увернулся, четко влепив ему по печени. Как в мешок с песком ударил. Зато он уж по моему раненному боку второй раз не промахнулся. Я зашипел и попытался взять его на удушение. Куда там! Он откинулся назад и рухнул на меня, придавив всем весом. Мы барахтались, тыкали вслепую кулаками и пыхтели. Мне удалось оседлать дядю Мишу, и я сейчас пытался пробить его руки, которыми он закрыл лицо.
Краем глаза, я заметил какое-то белое пятно. Это была Юля в пушистом халате. Она задумчиво вытирала мокрые волосы полотенцем и смотрела на нашу возню. Я отвлекся на неё и тут же получил увесистый удар, сваливший меня на пол. Перед глазами поплыли темные круги и залетали мушки. Но вскоре мне стало не до них — огромные лапищи сомкнулись на горле и начали его сжимать. «Вот и все» — мелькнуло у меня в голове. «А ведь мечтал с топором в руках умереть».
Но тут на моего виз-а-ви обрушился град ударов полотенцем. Досталось и мне. Полотенце было мокрое и тяжелое. Шлепки получались сочными.
Руки на шее разжались. Мы раскатились в стороны.
— Все? — Юля обернула волосы полотенцем и соорудила сверху чалму, после чего демонстративно села посередине стола.
— Сели!
Мы сели. И замолчали, снова устроив игру в гляделки.
— Может хватит уже? — устало сказала Юля. — Так и будете сидеть и дуться, как мышь на крупу?
— Будем, — хором сказали мы, не сговариваясь.
— Небось сидите думаете, кто первым заговорит — тот проиграет. Детский сад. А ведь оба хороши. Этот, — кивнула она на меня, — приперся, хотя сказали четко «Не приезжай». Этот, — кивнула она на дядю Мишу, — гостю после дороги даже воды не предложил.
— Хочешь воды? — буркнул дядя Миша.
— Нет.
— Вот видишь, — обиженно пробурчал он, косясь на Юлю.
Она лишь покачала головой.
— Железки свои со стола убрали — сейчас ужинать будем. Идите руки мойте, — грозно посмотрела она на нас, и мы пошли мыть руки.

У раковины было много места, но мы все равно долго пихались и толкались плечами за право первым подставить намыленные руки под воду. Потом вырывали друг у друга полотенце в итоге порвав его пополам. Потом попытались одновременно выйти. А потом, переглянувшись, со всех ног кинулись к столу. Первым сел он и победно на меня посмотрел.
Юля закатила глаза.
— Дурдом... Марь Сергевна, можно.
Дверь открылась, и дородная тетка в домашнем платье и белом переднике вкатила тележку с супницей, судочками, кастрюльками и корзинкой нарезанного подового хлеба. Сверху лежала хрустящая даже на вид краюха. Мы сузили глаза и метнулась, пытаясь схватить ее с разных концов стола.
— А ну прекратить, — стукнула ложкой по столу Юля.
Под ее рыком мы опустились на места.
Она встала, взяла два стула и поставила за стол напротив себя.
— Сели.
Мы послушно сели рядом, не забывая толкнуть соседа локтем и отдавить ногу под столом.
Марь Сергевна разлила суп в глубокие тарелки. Юля разломила нашу горбушку и дала нам по половине. Мы взяли.
— Ешьте, — подвинула она нам ложки. Мы стали есть. Она подперла подбородок руками и смотрела, как мы хлебаем щи.

На второе было жаркое. Пирожки давно были переварены и еду я поглощал жадно, посматривая на задумчивую девушку, которая еще дважды преломляла нам хлеб. Интересно, о чем она задумалась? Выбирает? Дядя Миша же вдовец. Я ревниво скосил на него глаз.
— Может... чуть-чуть, — застенчиво пробасил дядя Миша.
Она скептически посмотрела на меня.
Я поднял бровь, мол чуть-чуть же.
Она кивнула.
На столе появился графин, тарелка с огурчиками и три стопки.
— За встречу, — сказал я. Мы чокнулись. Огурчики хрустели, атмосфера разряжалась, огонь в камине потрескивал. Пахло теплом и уютом.
«Наверное, простыни у него крахмальные, хрустящие как эти огурчики. И прохладные. А Юля — теплая и мягкая на этих простынях. Или она с ним уже?»
— Давай, за родных, — налил я вторую. Юля отказалась, а мы выпили.
Третью выпили за присувстсвующих здесь дам — именно так, потому что меня внезапно развезло — устал за сегодня. Какой-то бесконечный день, полный тревог и несуразиц.
— Юленька, ты может отдохнешь, вон, глаза слипаются. А нам поговорить нужно.
Дядя Миша умоляюще посмотрел на нее.
— Много не говорите, — кивнула она на графин.
— Мы чуть-чуть, только самые важные темы, — заверил я ее, демонстрируя пальцами объем запланированного к распитию.
— Ну ну, — махнула она полами халата и пошла наверх по лестнице, умудряясь быть изящной и упругой даже в безразмерном халате.
— Ух, какая, — выдохнул наконец дядь Миша, когда она скрылась в коридоре второго этажа. — Был бы помоложе лет на...
— Да... — сказал глубокомысленно я.
Выпили.
— Ты меня прости...
— Угу, — он приобнял меня за плечи. — За нее да. Марьяшь, ты иди, мы тут сами.
Женщина косо на него посмотрела, но ушла. Но вскоре вернулась, оставив на столе тарелку с мясной нарезкой и второй графин, после чего покинула нас окончательно.
— А ты за нее ммм? — спросил я самое животрепещущее.
— Неее, — аж закрылся руками дядь Миша. — У меня есть уже такая, — он кивнул в сторону скрывшейся женщины, — хозяйствующая особа.
— Ну и славно, давай за них. Чтобы были.

Короче, мы все-таки наговорились. Обсудили всё. И даже за дополнительными темами для дискуссий бегали, прячась в тенях от яркого света совести. Незаметно, сегодня уже стало вчера, а завтра отложилось на неопределенное время, затаившись среди туч, закрывших небо на востоке.

Вроде, в самый темный час этой временной аномалии, когда я уже остался один на один с шкурой медведя, оказавшейся неплохим собеседником, ко мне снисходила Юля, словно ангел в своем белом одеянии. Я потянулся на ее свет, как мотылек к лампочке, своими испачканными в людских проблемах руками. Но она ушла, хлестнув меня крылом по лицу и что-то рассержено выговорив. И я остался страдать в темноте, не смея вознестись к ней, и искать закономерность в распределении кусочков жира на кружке сырокопченой колбасы.

Утро наступило внезапно вместе с шумом ожившего дома. Приехали племянники, опасливо косящиеся на меня с забинтованными руками. Они заверили меня, что всё хорошо и даже пытались составить мне компанию в гостиной. Дискомфорт был взаимным и я, отказавшись от завтрака и небольшой темы для разговора, начал откланиваться, раздумывая, как об и Юлю откланять. Поднял голову и, к счастью, заметил на втором этаже мою звезду пристально на меня смотрящую.
— Юля... ты со мной? — наверное в этот момент я был жалок и щеночен. Даже хвост получилось поджать.
— С тобой, — сухо и отрешенно, как только и умеют женщины, сказала она. — И я поведу. Жди.
И я ждал. На улице. Вдыхая запах свежескошенной травы и мокрого дерева — видно, ночью был дождь. Потом ждал в машине. Потом ждал, болтая с охраной. Забрал оружие. Потом прослушал свой гороскоп. Потом почитал новости.
— Поехали.
На мой немой укор: «Где ты была и почему ты не пришла?» был получен вполне внятный ответ:
— Умылась, привела себя в порядок и позавтракала.
Улыбка у нее получилась акулья и я свой риторический вопрос: «А я почему не позавтракал?» я проглотил.

Голова на удивление не болела — было легко свежо и как-то по-новому, что ли. Перезагрузился и вчерашний день ушел почти без следа, лишь оставив ощущение прохлады и темные края облаков уже вытесняемые лазурью.
— Отдохнул? — буркнула Юля, уверенно ведя машину, правда, даже не пытаясь преодолеть разрешенную скорость. Поэтому мне казалось, что мы тащимся. Хотелось высунуть голову в открытое окно и прям так и ехать и чтоб язык на ветру мотыляло от набегающего потока...
Я чувствовал, что она тоже хочет вернуться к тому моменту удивительного единения, которое мимолетно возникло в «Золотом марципане». Поэтому включил модель поведения: «А ничего и не было».
— So-so.
— Что сосо? — напряглась она?
— Соу-соу, — старательно я выговорил англицизм со своим лондонско-рязанским акцентом, — болимение тобишь. И был бы не против отдохнуть мачее.
Моя рука легла на ее крепкое бедро, обтянутое джинсой, и чуток его погладила, проверяя реакцию хозяйки. Не сказать, что бедро прям завиляло хвостом и стало тыкаться мокрым носом в ладонь, но и обтечь руку, подобно коту не попыталось. Хороший знак.
— Я подумаю. Ты плохо себя вел...
— ... гадкий мальчишка и я прикажу Артемону запереть тебя в чулан с пауками и терновыми кустами, — рассмеялся я. — Я хочу есть.
Юля закатила глаза.

(Продолжение следует...)