Иванов (часть первая)

Иванов

Часть Первая

День зарплаты. Этот праздник не отмечен красным в календаре, но каждый о нём помнит и ждёт с замиранием сердца. Так дети ждут Новый год и в тайне мечтают, что Дед Мороз вдруг возьмет и положит под условную ёлочку чуть больше, чем было попрошено.
Я глянул на часы и открыл клиент-банк. Дед Мороза не существует. А я — очень даже. И в меня верят.
Закончив чесать ЧСВ, привычно перевел бывшей жене ежемесячную оплату за испорченные лучшие годы её жизни и инвестировал в два потенциальных стакана воды в старости. Мне казалось забавным, что деньги они получают, как вся работающая Страна и хоть таким способом приобщатся к пролетариату.
Теперь — завтрак.

«Козерог. Хороший день. Вероятна романтическая встреча. Возможны конфликты. Будьте осторожны за рулем. Вечер вас удивит». Прослушав гороскоп, я улыбнулся. Не зря я сам записал его для себя в своё время и теперь слушал каждое утро, не полагаясь на изменчивых и ненадежных астрологов. Раньше он заканчивался: «Вечер вас приятно удивит». Но такой гороскоп сбывался не всегда, а я привык верить гороскопу. Поэтому внес правки. Тем не менее, даже не смотря на сделанное доброе дело, настроение оставалось паршиво-лирическим: хотелось человеческого тепла, какао с зефирками и разговоров ни о чём.
Именно поэтому я пошёл в бордель, где всё это, кроме какао, имелось. Учтя этот факт, я сунул нос в мини-бар и взял в спутники тяжеленную бутылку ирландского виски.

На улице было мокро, холодно и неприятно пахло. По улице шли хмурые неприветливые люди в наглухо застегнутых плащах.
В борделе было сухо, тепло и пахло приятно. Девушки, не отягощенные одеждой и моральными принципами, мне приветливо улыбались, а я уже пять лет не отягощенный совместной жизнью с женой, приветливо улыбался им в ответ — настроение уверенно поднималось.
Навстречу вышел управляющий заведением Патрик, одетый по случаю наступления календарной весны, только в рыжие бакенбарды, рыжую курчавую шерсть на белоснежной груди и зеленые леприконсные шорты на подтяжках.
— Шеф, шеф. Женщина. Красивый. Ждать.
Ирландец интенсивно махал руками, компенсируя плохое знание языка нанимателя. Я сунул ему прихваченную бутылку в благодарность за отправленную весточку о гостье. А то так бы она и сидела тут до морковкиного заговения.

Патрик тут же жадно вцепился в бутылку. Он крутил её и так, и сяк, выискивая следы акцизных марок или отличных от ирландских букв. Не найдя ни того, ни другого и, убедившись в исконно ирландском происхождении виски, он благодарно ткнулся мне куда-то в район живота (ирландец был невысок), и убежал к себе, нежно сжимая бутылку в объятиях.
Вскоре, он откроет шкаф и добавит её к сотням других.
«Когда-нибудь, я соберу их всех, оказавшихся по злой воле вдали от благословенных изумрудных лугов Глендалоха, и верну домой».
Тоже хочу такую сумасшедшую мечту. Хотя, вот она моя мечта — во плоти.

На одном из диванчиков действительно, как и сообщал мой друг, чинно сидела гений чистой красоты в скромном сером платье с огромным несуразным огромным белым цветком на груди, стеснительно прикрыв чудесные колени сумочкой. Воплощение Артемиды (которая намного красивее попсовой Афродиты, если верить древнегреческому скульптору Леохару) с огромными глазами, большим горячим сердцем за впечатляющей (скорее формой, чем размерами) грудью и изящнейшими щиколотками, достойными пера Пушкина и полей черновиков «Евгения Онегина».
«А вот и романтическая встреча», — подумал я и аккуратно сел рядом с женщиной.
— Привет.
— Привет.
Такая близкая и благоухающая, что хотелось сгрести её в охапку и утащить куда-нибудь, где играют свирели. За пять лет, что я видел Юлю только во снах, она почти не изменилась — разве что затаенная грусть в глазах стала отчетливее да появилась пара новых милых морщинок.
— А я к тебе... — сказала она без привычного стеснения ловя мой голодный взгляд, — сказали, что тут тебя можно найти.
Я кивнул.
— Я тут сидела... И это... Помнишь тот разговор?

Ресницы будто стали еще пушистее и своими загибающимися кончиками, как пальчиком, манили к себе. Не к месту вспомнился танец смерти Каа... «Ближе, Бандар-Логи»... Я инстинктивно подался вперед, мучительно желая поддаться зову, и не было рядом смуглого мальчика, который бы меня остановил.
— Конечно я помню «тот» разговор, — я с трудом протолкнул в горло превратившуюся в песок слюну.
— Если ещё в силе — возьмешь меня?
Она ещё не договорила и губы еще двигались, но «Да»! Во всех смыслах «Да!», начиная от «к себе», продолжая «в жены» и кончая самыми неприличными толкованиями.
Но вслух я спросил:
— А как же твой инженер?
— У него было десять лет. Он ими не воспользовался.

Сказала, как отрезала, а внутри у меня уже играла музыка Пахмутовой, пел Лещенко, а надувной инженер улетал в небо на воздушных шариках, чтобы повиснуть на дереве использованным контрацептивом в подмосковном лесу. Был у неё какой-то давний ухажер, то ли кадастровый инженер, то ли инженер-метролог. Он то входил, то выходил в жизнь Юли, словно поршень паровоза, не давая окончательно сблизиться, но и не отпуская далёко. Никогда не понимал, чего она в нем нашла, что столько лет этот механизм исправно работал. Но что-то там всё-таки сломалось.
Я уже успел пересадить её к себе на колени и сидел, уткнувшись в тот самый дурацкий цветок на её груди, вдыхая аромат давно любимой женщины, пока она гладила мои (оставшиеся) волосы. И когда я уже почти сказал самые важные слова («Поехали ко мне?»), нас прервали.

— Вот её хочу, — в поле зрения появился огромный волосатый палец с обгрызенным ногтем и ткнул туда, куда пальцами тыкать было нельзя. Проницательный Патрик только тяжело вздохнул и пошел за аптечкой.
Юля, от раздевающего похотливого взгляда огромного шкафообразного парня с золотистыми кудряшками лет на двадцать её младше, смутилась и тщетно пыталась одернуть задравшуюся юбку, чему активно мешала моя рука и являвшаяся причиной задирания.
— Дед, ты глухой? Сдристнул по бырому.

Это он мне. Вот сейчас было обидно, ибо поседел я совсем не от возраста, но это другая история.
Я пересадил мою Лауру на грешную землю (на диван) и встал так, чтобы парень меня внимательно рассмотрел. Я его знал. Вроде, это был Митя, хотя, может и Киря — я племянников дяди Миши, а по совместительству, его основных «быков», не различал.
Пришлось дать знатокам дополнительную минуту, прежде чем я увидел в огромных невинных голубых глазах узнавание и страх.
— Иванов, — пробурчал «медвежонок», делая шаг назад и имитируя поклон.
— Иванов, — подтвердил я, видя правильную реакцию.
Кстати, позвольте представиться, я — Иванов. Нет, фамилия у меня Нифонтов. Но для всех я уже лет тридцать — Иванов. Ну сами посудите, был ли у меня шанс получить другое погоняло: плотник, сын плотника, мать зовут Мария, длинные русые волосы, да и похож, был раньше, чего уж. Сейчас облысел, поседел, дак и не тридцать три давно.
— Хочу её. Красивая. Вкусная.

Не уверен, что он вслух сказал последнее слово, но смотрел «медвежонок» на Юлю, не мигая и не отрываясь, даже не раздевая её глазами, а пожирая.
— Сколько?
— Она бесценна, — безапелляционно заявил я.
С трудом переведя на меня лишь один глаз, из-за чего став похожим на хамелеона, парень достал из внутреннего кармана кожанки пухлую зеленую «куклу».
«Куклу» я оценил и сперва уважительно покачал головой, а потом покачал уже отрицательно.
— Но я хочу! — неловкие попытки женщины укрыться за небольшой сумочкой, приводящие только к тому, что узкое платье начинало аппетитно обтягивать то одну, то другую часть тела, явно не на шутку заводили внутреннего зверя, заставляя его вставать на дыбы, — дядь Миша говорит всегда, что даже если нельзя, но очень хочется, то можно.

Я скептически смотрел на туго натянутую ткань джинсов в районе паха раскрасневшегося парня и всё отчётливее понимал, что конец хорошим вряд ли будет. Особенно учитывая такое демонстративное упоминание дяди Миши.
— Патрик, — мой управляющий уже топтался сзади гостя, одной рукой держа чемоданчик первой помощи, а второй поправляя натирающий нежные ирландские соски грубый российский бронежилет — и когда надеть успел, — проводи гостя. «В пешее эротическое путешествие», — мысленно добавил я про себя.
Но, судя по появившейся в «лапе» «медвежонка» «бабочке», «провожать» придется мне.
Я скривился — с дядей Мишей, которого в миру звали Петр Алексеевич Ужорский, ссориться не хотелось категорически. Во-первых, мы близко знакомы и часто выезжали «погулять, серых уток пострелять» в его заказник. Во-вторых, он «держал» половину колхозов и лесничеств Области, где без его ведома ни коровы не телились, ни листья с деревьев не падали, ни даже пробки с бутылок не скручивались, что положительно сказывалось на благосостоянии родного Края. В-третьих, он был очень набожен и, после очередного ополлитривания, когда он становился буйным и терял остатки человечности, ему приходилось долго каяться и замаливать кровь на руках, стоя на коленях в построенном на его же деньге храме Святого Петра, чего он страсть как не любил. В-четвертых, он мне нравился как человек, и я хотел такую же как у него бороду — окладистую пушистую, красиво лежащую на могучей груди.
Но «медвежонок» уже закусил удила, а в глазах плескалась родовая безуменка. Пока я раздумывал над сложной дилеммой (калечить или нет), рядом с братом встал второй такой же, только уже с битой в руке.
Ну что ж... «Утро в сосновом бору», как известно, в оригинале было без медвежат. И в моем утре они были явно лишними — сейчас попытаемся аккуратно стереть.

Топор, закрепленный на петлях под плащом привычно ткнулся мне в руку прохладным топорищем. Патрик вопросительно помахал мне обрезом с взведенными курками. Я скривился и помотал головой — сам. После чего дал последний шанс Болеку и Лёлеку:
— Ребята, давайте жить дружно.
Похоже, этот мультик они не смотрели, и «бабочка» жалобно звякнула, ударившись в подставленное полотно топора.
***
«Это мой топор. Таких топоров много, но этот мой. Мой топор — мой лучший друг. Это — моя жизнь. Я должен научиться владеть оружием так же, как владею своей жизнью. Без меня мой топор бесполезен. Без моего топора бесполезен я».
В детстве, я каждое утро начинал с этой своеобразной молитвы, достав топор из-под подушки и торжественно держа на вытянутых руках перед собой. Отцу, и вручившему мне этот топор на одиннадцатилетние, это нравилось, и он гладил меня своей жесткой мозолистой тяжелой рукой по голове.
Нет отца больше, и топорище другое, взамен расколотого пулей. Да и молитву я давно не читаю по утрам, заменив её прослушиванием гороскопа-мантры. Но сам топор все эти тридцать пять лет всегда и везде оставался со мной, где бы я не был и что бы не делал.

Вот и сейчас, вдосталь исследовав богатый внутренний мир Юли, я голый, могучий и оправдавший (надеюсь), сидел на панцирной железной кровати в номере-люкс (со своим душем и туалетом) беззвездного отеля «Уют», и правил тусклое лезвие, уже отмытое от крови.
Юля, в голом виде ничуть не менее прекрасная, чем в одетом, налила себе густого рубинового вина из пузатой бутылки, села на кровать и прижалась к спине, положив голову на мои склоненные плечи.
Именно ради таких моментов абсолютного единения и стоило жить. Я чувствовал её тепло и приятную тяжесть. Обдумывая чудесное воссоединение и сбычу мечты, которую я полагал невозможной, упорно на ум лезло про выбравшуюся на сушу и растворившуюся в воздухе Любовь, чудаков, вдыхающую полной грудью эту смесь и прочие поля, расстеленные для влюбленных в номере-люкс гостиницы с незаслуженным названием «Уют».

***
(Двенадцать часов назад)
— Патрик, да сними ты уже броник, — не выдержал я мучений друга, который зашивал мне дырочку в правом боку, которой я, подобно тому ёжику, посвистывал после сражения. Юля вызвалась отвезти «медвежат» к одному талантливому «Айболиту», который, как я надеялся, умел пришивать отрубленные лапки не только зайчикам и не будет задавать лишних вопросов о водителе «трамвайчика». Весь боевой запал ребят, утирающих сопли и слезы с крепко прижатыми к груди пакетами с обложенным льдом запчастями, кое-как хромающие на подкашивающихся ногах, иссяк и они сейчас были не то что не опасны, а даже вызывали жалость и сострадание. Естественно, я сам позвонил дяде Мише, стараясь опередить племяшей, чтобы рассказать свою версию конфликта. Но похоже, судя по бессвязному рыку, в котором я понял всего несколько слов, не был услышан и в ближайшее время меня ждала вторая часть Марлезонского балета, где я рисковал оказаться на месте того самого концертмейстера.

Снежана и Сьюзен (Машка и Галька) уже практически отмыли пол, и закуток перестал был похожим на скотобойню. Даже освежителем набрызгали — всё ещё сильно пахло кровью, но типа как будто «после дождя». Юлино платье с красным цветком (а нечего было ко мне окровавленному кидаться с объятиями после победы), а также мой плащ, брюки, рубашка и майка были упакованы в большой черный пакет, стоявший в углу. А я, словно римский патриций в тогу, был завернут в портьеру. Ибо если на Юлю тут же нашлось красивое дорогое вечернее платье с обалденным вырезом для ее безупречной ноги, то на меня, по понятным причинам, в данном заведении ничего, кроме черного латексного костюма с маской на молнии, не водилось.

Я еще раз потеребил телефон. Может сама догадается позвонить-написать? У меня был её телефон, но по нему никто не отвечал и никаких мессенджеров к нему привязано не было, что наводило на выводы, что это был тот телефон, который дают излишне настырным юношам коварные девушки из группы поддержки команды «Динамо».
Патрик уже завязывал узелок на нитке, когда с неизвестного номера пришло: «Пришили. Все хорошо. Но умоляют с ними побыть. Везу их домой».
Ну... Тоже вариант. Дядя Миша как раз с Юлей познакомится и меня сразу не убьет, а там уж обкашляем инцидент и обойдется без очередного кровопролития. «Мейк лав — нот вор», как говорил Леопольд.
— В пятницу приходи снимай швы, — строго сказал Патрик.
Заботливый. Правда, заботится об очередной «спасенной» бутылке, которую, само собой, я притащу на процедуры.

Из магазина вернулась Виолетта (Аня) с пакетом. Брюки, рубашка, майка заняли свое место, а я — своё. В тишине кабинета на втором этаже я позволил себе задуматься. Дать шанс Юле навести мосты или ехать сразу? Словно Винни-Пух, я стукал себя по голове рукой, расшевеливая слежавшиеся опилки, заставляя думать, взвешивая про эт контра.
Телефон дернулся.
«Это жжжж не с проста», — подумал я, не выходя из образа.
«Не приезжай».
Ну вот все и решилось. Интересно, стоит мне начать привыкать, что не я один за себя все решаю, а еще кто-то взвалил часть ответственности на свои хрупкие плечи? По крайней мере, мне уже начинает нравиться.
Я попрощался с Патриком, поблагодарил девчонок, пообещав тринадцатую зарплату за старание, и пошел домой.
Там у меня было ружье, которое станет аргументов против «Шариков».

«Не приезжай». Пока я осматривал вертикалку и дозаряжал магазин пузатыми красными патронами, эта фраза набатом гудела в ушах. Буйная фантазия рисовала столько всего, что хотелось разучиться фантазировать.

— Я тучка, тучка, тучка, — пыхтел я под нос, нахлестывая лошадей под капотом угольно-черного Икс Пять, который уже вырвался на оперативный простор. Вскоре, нормальная трехполоска закончилась. Мелкие городки-спутники с их ограничениями тоже остались позади, а по бокам потянулись поля с лесополосами, да синие указатели деревень с креативными названиями. Колеса изредка хлопали по плитам, перекинутым через дорогу для проезда сельхозтехники. Это уже была вотчина Ужорского.

«Прямо семьдесят километров», — услужливо сообщил женский голос.
— Если б Ивановы были дядямишами, то они бы нипочем никогда б и не подумали, так далеко строить дом, — проворчал я, обгоняя очередной трактор, неспешно пылящий по краю дороги. Даже успел поймать какой-то недобрый взгляд водилы в тельняшке. Неужто, уже по всем тракторам и комбайнам объявлен план «Перехват» и их остро наточенные шнеки готовы измолоть мою плоть в фарш ну или упаковать в сетки как в «Ну, погоди» под веселенькую музыку.
«Ты как?» — в очередной раз отправил я сообщение. И в очередной раз не получил ответа. Что-то в груди предательски заныло. Да что я себя накручиваю. И машину накручиваю. А вот возьму и остановлюсь всему на зло и съем пирожок. Вон как раз знак с пеньком.

(продолжение следует... )