Молочный заяц (часть 1)
— Прости, госпожа, не смогу тебе помочь, — ласковым голосом сказал хозяин восточного хутора, для убедительности широко раскрывая мутно-зеленые глаза и разводя огромными ручищами.
Улла пристально всмотрелась в точку между кустистых бровей хуторянина. Этот нехитрый прием позволял смотреть долго, не моргая и не отводя глаз.
У хуторянина зачесался лоб, но он не рискнул его чесать. Мало ли что начешешь после взгляда ведьмы.
— Истинную правду говорю, — хуторянин на этот раз прижал руку к сердцу. — Коровы есть, а молока нет.
Хуторянин принялся рассказывать о своих голодных и страдающих без молока детках, о неведомых коровьих хворях, но Улла уже не слушала. Она, из вредности не сводя тяжелого взгляда с хуторянина, думала о том, что же ей делать. Все окрестные соседи пели одну и ту же песню про деток и хвори, а молоко потребуется совсем скоро и в приличных объемах.
— Хочешь, гляну твоих коров? Может, смогу им чем-то помочь. — Улла посмотрела в сторону коровника.
Слово «нет» вырвалось из хуторянина настолько поспешно, что он даже смутился.
Улла пожала плечами и улыбнулась. Хорошо улыбнулась, с душой. Пальцы хуторянина на правой руке дернулись, как будто хотели нарисовать защитный знак.
***
План был вполне рабочим. Улла покупает заброшенный хутор милях в тридцати от столицы, представляется соседям сыроваренных дел мастерицей и под этим предлогом преспокойно скупает молоко. Одного не учла Улла, горожанка до мозга костей — у суеверных хуторян всякая одинокая женщина, живущая наособицу, вызывает подозрения. А вдруг ведьма? Глаз вниз не опускает, работников не ищет, чтобы дела свои темные без надзора творить — точно ведьма. Оно понятно, что и с ведьмой можно ужиться, особенно если живете вы по соседству не один год, но с ведьмой незнакомой лучше быть поосторожней. Ниток не давать — судьбу тебе подошьет и укоротит, солью не делиться — она с кровью твоей связана, которая тоже соленая. Молоко тоже нельзя продавать, потому что ведьма пошепчет, трав подлунных в молоко кинет — и нет твоих коров.
Это в городе ведьма — уважаемая женщина, к которой идут и за советом, и за исцелением, и за исполнением желания. Так то город, у горожан и скота нет, чтобы за него бояться.
Так вот, план был вполне рабочим, но в другом месте, времени или вселенной.
Улла смотрела на часовую свечку, которая догорела до половины. Якки однажды предложил ей такой способ справляться с неурядицами: зажигать свечку, которая горит час, и что есть сил сожалеть о неслучившемся. Плакать, если получится. Кусать губы, стискивать кулаки. Когда же свеча догорит, придумывать другой план, не теряя больше ни секунды драгоценного времени на сожаления.
— Якки добрый. Якки сказал бы, что хуторяне вовсе не боятся меня, а просто не любят сыр, — вполголоса сказала Улла и задула свечу.
***
В университете Улла больше всего не любила практику на кафедре гомункулусов. Не сосчитать, скольких крошечных созданий Улла вырастила в родильных кюветах. В дело шли глина, пепел, костяная мука и даже конский навоз. Улла была одной из немногих на потоке, у которой гомункулусы держались за псевдожизнь больше пары минут. Поднятые Уллой создания шевелили конечностями. Некоторые ходили, натыкаясь на борта кювет, вертели безглазыми головами. Самым неприятным был момент, когда порция энергии, вложенная в гомункулуса, заканчивалась. Улла не могла отделаться от мысли, что создания не просто растекаются обратно в глину или рассыпаются в прах, а умирают, осознавая момент смерти.
— Создание гомункулуса без лицензии карается до трех лет заключения, — бормотала себе под нос Улла, обшаривая чердак в поисках нужных составляющих, — поэтому никакой высшей алхимии, только старое доброе ведьмовство.
Старую заячью шкуру Улла нашла быстро. В некоторых местах мех вытерся, зато на голове сохранилось одно ухо.
Шкурку Улла сшила, а после набила опилками и ветками. Ветки должны были заменить кости, а опилки — плоть.
Улле пришлось напрячь память, чтобы вспомнить заклятие, которому в детстве обучала ее прабабушка:
Я даю тебе кровь,
Темная Мать дает тебе силу.
Ты будешь служить мне на земле,
А я провожу тебя к зеленым холмам на Той стороне
Здесь ты будешь ходить по лесам и полям
И собирать молоко и сливки.
Ведьма уколола палец шилом и выдавила на серый мех три капли крови. Кровь впиталась бесследно, а это означало, что все идет хорошо.
Улла посмотрела на лежащий перед ней меховой сверток и вздохнула. Следующий этап требовал терпения. Молочного зайца по заветам мудрой прабабки надлежало привязать к бедру с внешней стороны чуть повыше колена и носить на себе, не снимая, до сорока дней.
— Потерпи еще, Якки, — прошептала Улле, — в конце концов, это не тебе таскать на себе дохлого зайца.
***
На двадцатый день молочный заяц, привязанный к бедру, зашевелился.
Улла положила на стол пучок шалфея и подтянула повыше тяжелую юбку.
— Наконец-то смогу ногу почесать, — пробурчала Улла, отвязывая от себя серое меховое тельце.
Прикрыв глаза, она с наслаждением чесала бедро, пока не услышала странные звуки.
Молочный заяц, лежащий рядом с шалфеем, чихал и скреб по столу еще слабыми лапами.
— Прости, — сказала Улла, спешно убирая пучок со стола, — иногда я забываю, что люди не так-то уж и неправы, когда используют шалфей для выкуривания нечистой силы.
Молочный заяц с трудом уселся и посмотрел на Уллу.
— Красавец, — с удовлетворением в голосе сказала Улла. — Почти как настоящий. Ночью так точно за зайца сойдешь. Или за кота. Но ты, будь добр, постарайся даже в темноте не попадаться на глаза добрым людям. Добрые люди от страха становятся быстрыми, ловкими и безжалостными.
Когда молочный заяц сделал первые несколько полушагов-полупрыжков, Улла невольно дернула уголком рта. Если в неподвижном состоянии духа-добытчика еще можно было принять за живого зверя, то в движении проявлялась странная природа этого существа. Лопатки ходили под тонкой шкурой как будто рывками, а мутноватые глаза смотрели тускло. Единственное ухо безжизненно свисало, и казалось, что для него требуется особенное заклинание.
— Назову тебя Мьелькхаре. Так звали духа-добытчика моей прабабушки. Я его успела застать. До чего же своевольный фамильяр был! Пока его не пощекочешь, молоко не отдаст.
Улла сама не понимала, что она хочет скрыть за своей болтовней. Возможно, страх перед уходящим временем, а возможно, что и брезгливость.
***
Поначалу дело шло медленно.
— Я-то думала, что тебе и учиться ничему не надо. Скажешь тебе, чтобы шел за молоком, ты и идешь.
Улла вспомнила старого фамильяра своей прабабки. Тот никогда не возвращался утром без молока. Смотреть на то, как из пасти фамильяра льется молоко в подставленную миску, было и неприятно, и интересно одновременно.
Впрочем, от булочек, состряпанных на этом молоке, Улла в детстве не отказывалась.
Первые три дня Мьелькхаре возвращался совершенно пустой, да и на следующее утро ничего не изменилось, разве что добавилась сломанная задняя лапа.
От злости и беспомощности у Уллы на глаза навернулись слезы. Она понимала, что ругать духа-добытчика, наделенного только самыми зачатками сознания, бессмысленно, но сдерживать себя она уже не могла. Неизвестно, жив ли еще Якки, имеет ли смысл все то, что она делает.
— Я обещала за твою службу проводить тебя к зеленым холмам на Той стороне, где ты будешь вечно прыгать по шелковой траве и есть самые сладкие сочные стебли. Пока я могу проводить тебя только на чердак, откуда ты и взялся.
Мьелькхаре сидел, не шевелясь, отставив вбок пострадавшую лапу. В этот момент он как никогда был похож на чучелко, вышедшее из рук неопытного таксидермиста.
Улла посмотрела на розовую полоску восхода.
— Ладно, дай посмотрю на лапу. Это тебя корова так приложила?
Ухо Мьелькхаре едва заметно дрогнуло.
— Мой друг Якки всегда говорил, что ласковый фамильяр у двух маток сосет. Это единственное, что я знаю о коровах, — с этими словами Улла подхватила легкое тельце Мьелькхаре и зашла в дом.
****
Косточка-веточка под умелой рукой Уллы срослась быстро. От тепла ладони Мьелькхаре почти распластался на столе.
— Знаешь что, — сказала Улла, — я покажу тебе Большого. Покажу, зачем мне нужно это проклятущее молоко.
С фамильяром на руках Улла вошла в амбар. Лучи утреннего солнца проходили сквозь щели между досками, пылинки медленно плавали в широких полосах света, и стоящий посреди амбара огромный рогатый скелет в этом свете выглядел поделкой из абрикосового дерева.
— Эти животные вымерли давным-давно, — сказала Улла, прижимая к себе Мьелькхаре. — В одном из степных курганов на юге мне повезло найти целый скелет. Я соединила кости, нарастила сухожилия. Молоко мне нужно для того, чтобы завершить процесс создания Большого. Мои университетские преподаватели в обморок бы упали, увидев то, что я тут творю. Это тебе не та магия, которой можно научить, это магия, которая либо дается по праву крови, либо нет. Надеюсь, что у меня с ним выйдет получше, чем с тобой. А когда Большой вернется к жизни, я смогу спасти Якки.
Неожиданно Мьелькхаре вырвался из рук Уллы и запрыгал к скелету. Он приблизился к одной из когтистых лап Большого и принюхался.
— Да, — улыбнулась Улла, — уже пахнет жизнью. Только нам нужно поспешить.
***
— Молока можно брать и поменьше, — растерянно сказала Улла раздутому как бочонок молочному зайцу, — не хватало нам с тобой толпы разгневанных селян с вилами для меня и факелом для тебя.
Ухо Мьелькхаре испуганно прижалось.
— Лучше делай несколько ходок на разные хуторы. Немного молока от тех коров, немного от этих. Ты быстрый, у тебя получится.
Ухо немедленно поднялось.
Был бы Якки рядом, Улла подошла бы к нему, уткнулась лбом в твердую грудь и сказала:
— А ведь я ошиблась тогда. Он не приносил молоко потому, что ждал, когда коровы к нему привыкнут. Кому сказать, что фамильяр может быть поумнее своей ведьмы.
Мьелькхаре всегда приходил смотреть на то, как Улла поливает кости Большого молоком. Это и вправду было красиво. Тихий речитатив заклинания, белое молоко на белых костях, превращающее в тонкие пленочки мышц и и плоти. День ото дня Большой обрастал жизнью под внимательным взглядом блестящих глаз молочного зайца.
***
— Эй, Якки, лови!
Якки посмотрел наверх, откуда шел звук. В ту же секунду ему на голову шлепнулось что-то маленькое и пушистое.
— Отлично поймал, здоровяк, — засмеялся Ловкач, цепляясь за уши тролля лапками с длинными пальцами.
— Старался как мог, — добродушно сказал Якки и подставил Ловкачу руку, чтобы тому было удобнее соскочить на землю.
— Попрошу у Вегарда разрешения взять тебя к нам в номер, — проговорил Ловкач, задирая вверх мордочку с огромными оранжевыми глазами. — Мы будем по тебе скакать, а ты будешь реветь и бестолково размахивать своими ручищами. Зрителям понравится.
Ловкач насмешливо оскалил мелкие острые зубки и ускакал к своим сородичам в шатер, устроенный прямо на дереве.
Якки проводил взглядом Ловкача. Цирк, принадлежащий Вегарду, действительно поражал разнообразием артистов. На выступлениях можно было увидеть и лесной народец, к которому принадлежал Ловкач, и летунов, и телепатов-степняков, и ламий, и огнеедов, не считая самого Якки — тролля. Когда цирк снимался и переезжал на новое место, зрелище выходило впечатляющим — по дороге тянулась вереница из сорока повозок, не меньше.
Вегард был умным хозяином. Он не экономил на своих артистах и даже в чем-то заботился о них. Когда у ламии по имени Наратха стала отмирать чешуя на змеиной половине тела, Вегард не пожалел денег и купил дорогущую вытяжку из жира рыб, водившихся в озерах на родине ламии. Когда Ловкач во время номера сломал ребро, Вегард дал Ловкачу возможность полностью поправиться.
— Ты, Якки, не ценишь того, что имеешь, — с укоризной сказал однажды Вегард троллю. — После каменоломен, на которые тебя отправил наш справедливейший монарх, тут вообще рай на земле. Изысканное общество, регулярная кормежка, творческая работа. Ты же сам из творческого сословия, да? Стишки вон писал, пьесы. Пафлеты какие-то.
— Памфлеты, — поправил Вегарда Якки. — Хотя ты и сам прекрасно знаешь, как произносится это слово. Нет, я не писал памфлетов, это занятие для студентов. Я написал философский трактат о свободе воли, согласно которому свобода — это имманентное свойство сознания.
— Ты бы попроще говорил с сыном ремесленника, — сказал Вегард, — попонятнее.
— Да хватит тебе, — устало произнес Якки. — Видел я, какие книги ты держишь у себя в повозке. Там и моя есть.
— Я порой гостей именитых принимаю, — Вегард делано поскреб бороду. — Эти книжки — часть интерьера, не более. А читать — не читаю, там скука смертная. Отчего ты, Якки, не написал книгу про любовные приключения человеческой женщины и тролля? Я бы такую полистал. Нет, выпустил книжонку, от который монарх наш, воплощение божественного на земле, забеспокоился, заволновался. Да так заволновался, что велел найти беспутного автора, смеющего утверждать, что разумное существо обладает правом выбора, и никто — ни божественные силы, ни монаршая воля — не может существо этого права лишить.
— Ну вот, а говоришь, что не читал мой трактат, — Якки улыбнулся. — Позволь, хозяин, я пойду?
Вегард внимательно посмотрел на Якки. Когда он заговорил, в его лице и голосе не осталось и следа иронии.
— Как же ты, певец свободы, живешь под невольничьим заклинанием? Была свобода воли — ходи себе где хочешь, общайся с кем хочешь, делай, что хочешь — и нет ее. Кончилась тогда, когда на тебя наложили заклятие. Я все думал, почему же король просто не казнил тебя? Теперь понимаю. Твое наказание еще страшнее.
Якки долго не отвечал, а потом, когда Вегард встал и собрался уходить, все-таки сказал:
— Когда на реке ставят плотину, строители тоже думают, что покорили воду. Но воду невозможно покорить, она просто заполняет новую форму. И часто достаточно одной крошечной щелочки, одного незакрепленного кирпича в плотине, чтобы река вернула себе свое.
Продолжение тут