Французская «Бригада». Окончание

ОКОНЧАНИЕ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ 

Друзья неторопливым аллюром скакали в Париж, в коллеж, приняв историческое решение вернуть поэзию к её народным истокам и тем самым возвратить ей высокое назначение стать зеркалом души человеческой, исповедницей взволнованного сердца. Конечно, забавно было бы сохранить для потомков название той таверны, но… сие покрыто тайною глубокой, точнее — мраком. А посему эта идея вакантна для нынешних владельцев таверен в тех местах.

Шестнадцатый век близился к середине. Недалёк тот час, когда Франция заключит мир с Италией и Испанией, и в западной части Европы воцарится относительное спокойствие.

От соприкосновения с более культурной Италией (Боккачо, Вазари, ди Камбио, Брунеллески, Пизано, Джотто ди Лондоне), где человеческая мысль вот уже два столетия как объявила беспощадную борьбу средневековью — власти церковных догматов, подавлявших науку и философию; где бурным ключом била художественная жизнь, — от этого соприкосновения стала культурнее и сама Франция.

Французские короли и вельможи давно уже начали приглашать в свои дворцы и замки итальянских художников, скульпторов, зодчих. Французское дворянство перенимало итальянские нравы и обычаи, и не только в Париже, но во многих феодальных поместьях вошло в моду покровительство искусствам и наукам. Впрочем, дело не только в итальянских влияниях и не только в моде.

Никакая мода и никакие влияния не могут привиться в народе, если этого не требует время, не требуют невидимые силы, двигающие историю. А такие силы давно уже бурлили в недрах французского общества (Клеман Маро, Луиза Шарлен Лабе, Франсуа Рабле, Бонавентюр Деперье, Якобус Фабер).

Ты плачешь, песнь моя? Таков судьбы запрет:
Кто жив, напрасно ждёт похвал судьбы надменной.
Пока у чёрных волн не стал я тенью пленной,
За труд мой не почтит меня бездушный свет. 

…Мужайся, песнь моя! Достоинствам живого
Толпа бросает вслед язвительное слово,
Но богом, лишь умрёт, становится певец, 

Живых нас топчет в грязь завистливая злоба,
Но добродетели, сияющей из гроба,
Сплетают правнуки без зависти венец.

— Садись, Ронсар, хорошо… «завистливая злоба»… — учитель призадумался. — Знаешь, обязательно занеси это в свой будущий сборник, обязательно. Стихотворение замечательное!

— Спасибо, учитель, — вымолвил с благодарностью Ронсар.

— Видите ли… Мы рождены, чтобы посеять добро, воспеть любовь; я вижу в вас чистое начало, верю — вы вознесёте, в своё время, конечно, Францию до небес. Злоба и ненависть… Рождение, смерть… Смысл… Перикл говорил: «Рождение — благо для тех, кто своими делами оставит вечную о себе память». Вождь, полководец, стоик, мудрец. Когда его поносили, ругали, он молчал, терпел стоически. Однажды недоброжелатель преследовал Перикла до самого его дома, выкрикивая оскорбления и проклятия. Перикл зашёл в дом, затем приказал рабу взять факел и проводить незнакомца до его пристанища.

Студенты слушали Жан Дора, открыв рты. Они любили эту вот манеру наставника импровизировать на любые темы.

— Понимаете, Афины — богатый город, — продолжал учитель начатый вдруг рассказ о Древней Греции. — Торговля здесь процветает, одно плохо: всех жителей заставляют ходить на Народное собрание, где решается множество вопросов — жалко терять драгоценное время. Выступают много и долго, особенно сам правитель Перикл… Как-то раз он говорил почти восемь часов подряд — и так измучил всех, что его в очередной раз избрали архонтом, лишь бы поскорее оттуда разойтись! — Нравилось Дора, когда аудитория заливисто смеялась над его остроумными шутками. И аудитория благодарно откликалась и хлопала в ладоши.

— …Тебе уж тридцать лет.
— Мне не до счёта.
— А что ты сделал? Будь умнее впредь.
Познай!
— Познал я всё, и оттого-то
 я ничего не знаю. Ты заметь,
 что нелегко отпетому запеть.
— Душа твоя тебя предупредила.
Но кто тебя спасёт? Ответь.
— Могила. Когда умру, пожалуй, примирюсь.
— Поторопись.
— Ты зря ко мне спешила.
— Я промолчу.
— А я… я обойдусь. —

Переходил внезапно Жан Дора на стихи Франсуа Вийона, давая понять ученикам, что наступит скоро их черёд.

После смерти гениального и дерзкого Вийона, вольнодумца и мятежника, смеявшегося решительно над всем — над землёй и над небом, над врагами и друзьями, над людьми и над богом, — после этого насмешника, скептика и в то же время тончайшего лирика с легко ранимой душой и загадочной биографией прошло уже восемьдесят лет. Но поэзия всё больше мельчала.

Поэты, толпившиеся вокруг трона, искавшие милостей короля и вельмож, потакали вкусам своих покровителей и писали главным образом ради их забавы. Они свели поэзию к пустому стихотворному трюкачеству. Недаром и назывались они не поэтами, а «рифмотворцами». Поэты других кругов — университетских — вообще забыли родной язык и писали главным образом по-латыни туманные и скучные опусы. Требовавшие специальной расшифровки.

Друзья закончили коллеж, жизненные их пути разошлись. Но уже родилась новая поэтическая школа и начала своё триумфальное шествие!

Дю Белле выпускает первый сборник лирических стихов и наряду с ним замечательное теоретическое сочинение «В защиту и возвеличение французского языка» (1549). Одновременно с Дю Белле опубликовал свой сборник лирических стихов и Ронсар. И хотя события, о которых они пишут, совершаются в XVI веке, нам кажется, что это говорят наши современники, притом очень хорошие и умные люди.

Больше всего в творчестве Дю Белле мы любим гражданскую и философскую лирику.

Я не люблю двора, но в Риме я придворный,
Свободу я люблю, но должен быть рабом.
Люблю я прямоту — льстецам открыл свой дом;
Стяжанья враг, служу корыстности позорной...

Дю Белле не имеет возможности целиком отдаться поэзии и, едва достигнув творческой зрелости, создав свои два лучших сборника «Сожаления» и «Римские древности», возвращается из Италии в Париж… И умирает.

Самые зрелые годы своего творчества он проводит в Риме, где тоскует и томится по родной стране. Уехал он туда по нужде — по предложению своего дяди-кардинала, — в качестве управителя по финансовым делам, эконома папского двора. Дело усугублялось жестокой болезнью, мучавшей его всю жизнь.

В своём программном сочинении Дю Белле говорил, что все языки родились из одного источника — из желания людей общаться друг с другом и делиться своими душевными богатствами, поэтому нельзя считать, что один язык хуже, а другой лучше.

Можно только сказать, что один развит больше, а другой меньше. Он призывает французских поэтов совершенствовать родной язык, учиться у итальянского языка, у греческого и латыни их красоте, их богатству, точности, благозвучию. Он говорит о народности искусства, о том, что поэзия должна быть понятна всем, кто стремится к просвещению, что она должна питаться жизнью и показывать людям красоту окружающего мира, облагораживать их чувства, воспитывать ум.

Дю Белле, как и Ронсар, развил и разработал ту поэтическую форму, которая пришла во Францию из Италии и потом заняла во французской поэзии одно из господствующих мест. Это сонет, стихотворение из 14 строк, представляющее собой как бы маленькую и вполне законченную поэму, посвящённую всестороннему развитию одной мысли или описанию одного события:

Тебе хвалы (Ронсар) слагал я без числа
И сам прославлен был в твоём хвалебном списке.
Без просьб — лишь потому, что мы сердцами близки,
У нас рождается взаимная хвала. 

Но зложелатели следят из-за угла,
Завистники на нас шипят, как василиски:
Смотри-ка, Дю Белле с Ронсаром в переписке,
Боками чешутся, как будто два осла. 

Но наши похвалы вредить не могут людям,
А где закон (Ронсар), что мы в ответе будем,
Коль хвалишь ты меня, а я тебя хвалю? 

Как золотом (Ронсар), торгуют похвалами,
Но, право, похвалы сравню я с векселями,
Которых стоимость равняется нулю.

Великолепно и громадно поэтическое наследие Ронсара. Подобно Дю Белле, он расценивал свою работу над языком как патриотический подвиг. В величии французского языка он видел величие самой Франции.

Он писал:

Тогда для Франции, для языка родного
Трудиться начал я отважно и сурово.
Я множил, воскрешал, изобретал слова,
И сотворённое прославила молва.
Я, древних изучив, открыл свою дорогу,
Порядок фразам дал, разнообразье слогу,
Я строй поэзии нашёл — и волей муз,
Как римлянин и Грек, великим стал француз. 

Как несходны жизненные дороги обоих поэтов, так несходно их творчество. К Дю Белле жизнь относится как суровая мачеха, и путь его тернист и труден. Ронсара жизнь балует и устилает его путь цветами: Ронсар уже в молодые годы приобретает громадную славу. Его песни, положенные на музыку лучшими современными композиторами, распеваются народом. Его знают и любят не только образованнее круги в самой Франции, но и за границей.

Великий итальянский поэт Торквато Тассо посылает ему в знак уважения первые главы своей знаменитой поэмы «Освобожденный Иерусалим». И французские короли, включая деспотичную Екатерину Медичи, прислушиваются к его стихотворным посланиям, в которых он касается основных вопросов внутренней политики французского государства.

Поэзия Ронсара восхищает нас, мы любуемся ею, как красивой картиной или ожерельем из драгоценных камней. Мы улыбаемся его шуткам, мы наслаждаемся природой, которую он описывает так просто и так проникновенно. Мы как будто видим красавиц, в которых он влюблён. И больше всего в его творчестве мы любим его лирику любви и природы.

Ронсар, переживший своего друга на двадцать пять лет, полностью осуществляет своё поэтическое предназначение и становится признанным главою современной ему поэтической школы и родоначальником французской поэзии нового времени.

Мой мозг и сердце обветшали, —
Недуги, беды и печали,
И бремя лет тому виной.
Где б ни был, дома ли, в дороге,
Нет-нет — и обернусь в тревоге:
Не видно ль смерти за спиной? 

И ведь недаром сердце бьётся:
Придёт, посмотрит, усмехнётся
И поведёт тебя во тьму,
Под неразгаданные своды,
Куда для всех открыты входы,
Но нет возврата никому.

Последние годы своей жизни Ронсар всё чаще проводил вдали от двора, на лоне природы, в своих поместьях, где жил простой сельской жизнью, отдыхая от придворных интриг, суеты и низкопоклонства.

В его творчестве большое место занимала философская поэзия. Когда начались во Франции религиозные войны, когда народ распался как будто на две враждующие нации — католиков и гугенотов, — Ронсар обратился к поэзии гражданской, политической.

И хотя сам он был аббатом и ревностным католиком, он занял позицию примирителя враждующих сторон. Когда отряды гугенотов напали на одно из его владений, он вынужден был взяться за оружие. Но в своих стихах он убеждал и католиков, и гугенотов, что все они — дети Франции и своими раздорами не должны терзать материнскую землю. Он писал большие послания на политические, гражданские и философские темы и тем самым стал родоначальником так называемой «ораторской» поэзии, которая потом, в течение трёх столетий, была излюбленным жанром французских поэтов.

Он умер 27 декабря 1585 года, не дожив до шестидесяти двух лет. Вскоре настали иные времена, переменились вкусы. Поэты следующих поколений устремились к новым идеалам, имена Ронсара и Дю Белле были забыты.

Свою поэтическую «Бригаду» Ронсар в 1556 году переименовал в «Плеяду». И вместе с «Плеядой» окончательно утвердилось во французской поэзии то направление умов, которое в науке и философии, а также в искусстве получило название гуманизма.

Humanus — по-латыни значит «человеческий». И лучше нельзя было назвать ту революцию, которая на место интереса к отвлечённым, «божественным» вещам поставила интерес к человеческой личности и ко всем её проявлениям.

В 1828 году французский поэт и критик Сент-Бёв наткнулся в библиотеке на покрытые пылью томики, прочёл их и восхитился и, написав о «Плеяде» двухтомный труд, извлёк Ронсара и Дю Белле из векового забвения. С тех пор их стихи стали достоянием любой французской хрестоматии.

Для Ронсара и Дю Белле человек — прекраснейшее создание мира, и прекрасен его разум, прекрасны его чувства, прекрасно его тело.

Неси на стол цветы, что нарвал в саду,
Фиалки, лилии, пионы, резеду, —
Пусть каждый для себя венок душистый свяжет. 

Друзья, обманем смерть и выпьем за любовь.
Быть может, завтра, нам уж не собраться вновь,
Сегодня мы живём, а завтра — кто предскажет?..