Французская «Бригада». Часть первая

Едва ли в истории мировой культуры можно назвать другое столь же великое, столь же богатое гениальными людьми столетие, как этот рубеж средневековья и нового времени — Ренессанс.

В 1545 году, в Париже, в коллеже Кокрэ, где преподают языки, поэзию, риторику и другие, как мы сказали бы в наше время, гуманитарные дисциплины, усердно учились два друга, ещё ранее, на школьной скамье образовавшие поэтическое содружество, названное «Бригадой». Позднее, лет через десять, они переименуют «Бригаду» в «Плеяду», намекая этим на знаменитую в древности группу александрийских поэтов III века.

Французская поэзия в ту пору не могла похвалиться ничем выдающимся, как и сам Париж шестнадцатого века, эта богатая и просвещённая столица южной Европы. В отношении быта сильно отстающая от некоторых северных городов.

Многими недостатками поразил бы вас Париж: никаких удобств, комфорта; узкие замусоренные вонючие улицы, иногда прорезанные канавами. В которых гниют отбросы и помои. Кое-где виднеются грязные ручейки, образовавшиеся от дождевой воды. А реже от какого-нибудь скудного подземного источника. Весной и осенью перебраться на другую сторону улицы можно только верхом на лошади.

Не лучше оборудованы дома и дворы. Канализации нет, колодцев очень мало. Из-за недостатка воды люди моются редко. Чтобы заглушить запах немытых тел, умащаются разными благовониями, а чтобы хоть как-нибудь спастись от паразитов, носят под платьями блоховики. Лучшей питьевой водой считалась в те времена вода из Сены. Микроскоп ещё не был изобретён, и люди не знали, что эта вода кишит микробами и является источником множества заразных болезней. Но хватит об ужасном…

Пока идёт дождь, выпьем-ка лучше вина во вполне приличном постоялом дворе, находящемся на скрещении трёх дорог, где останавливаются, чтобы вкусно поесть и расслабиться, а также дать отдых усталым коням — все, кто едет из Парижа или из южных провинций в Пуатье и обратно.

В большой комнате, за столом, уставленным разным блюдами, вместе с нами, мокрыми и продрогшими, горячо спорят двое молодых ещё совсем человека. Тут же входят и выходят какие-то люди, со двора доносится ржание коней и стук повозок, а иногда и сердитые бранные слова недовольного чем-то путешественника.

Со стороны усиленно взмахивающих руками юных собеседников слышатся возгласы: «Франция!», «вернуться к истокам!..», «зеркало души…», «предназначение». Возгласы перебивались вдруг мерными строфами стихов.

Паренёк, что помладше, постоянно переспрашивал старшего, как будто был глуховат. Интересно… вот только слышно не очень — народу, вообще-то, подвалило прилично — глянь, какая непогода!

Подсядем-ка поближе:

...Братским преданный узам,
Мёртвый служит лишь музам,
Тем, которым служил,
Когда жил. 

Там услышу, бледнея,
Гневный голос Алкея,
Сафо сладостных од
Плавный ход.

— Послушай, Пьер, это замечательно! — восхищённо говорил тот, что постарше, скромный, застенчивый молодой человек болезненного вида.

— Что? — переспрашивал первый, приблизив ухо к другу.

— А ты знаешь, что Сафо, которую ты так любишь, спела однажды свою песню Солону, и того схватил ступор.

— Да? — удивился старший, вплотную подсев к соседу — в таверне стоял непрекращающийся гомон. Путники прибывали, подсаживаясь к большущему и длиннющему дубовому столу.

— Да-а… Это я у Сократа вычитал. Так вот. Солон попросил гетеру вновь спеть свою песню.

— Зачем?

Сосед усмехнулся:

— У Солона так же справились: «Зачем?» А он ответил: «Хочу выучить её и умереть». А Платон посвятил ей эпиграмму: «Девять считается муз, но их больше: ведь музою стала и лесбиянка Сафо. С нею их десять теперь».

Друзья зашлись смехом и продолжили своё небогатое пиршество, не лишённое предзнаменования.

На пиру за полной чашей
Мне несносен гость бесчинный:
Охмелевший, затевает
Он и спор, и бой кровавый,
Мил мне скромный собеседник… —

Хмельных молодых людей, громко декламирующих Анакреона, звали Пьер Ронсар и Жоаншен Дю Белле, они и были теми самыми усердными студентами коллежа Кокрэ и знаменитого в те годы лингвиста, филолога Жана Дара.

Учитель, раскрывая перед своими учениками красоту и богатство греческого языка, мужественность и энергию латыни, читал с ними и комментировал античных авторов, воспитывая их художественный вкус, преподавал начала эстетики — науки о прекрасном. Читал Петрарку, восхищаясь глубиной и своеобразием стихов великого поэта, сладостными звуками мелодической итальянской речи.

Скромному парижскому коллежу, ничем не отличавшемуся от других бесчисленных коллежей, разбросанных на горе Святой Женевьевы несказанно повезло — ему суждено было стать колыбелью новой французской поэзии!

Но вернёмся в тёплую таверну — подвыпившие друзья не скрывали уже своих эмоций:

— Стыдно французскому поэту писать стихи не по-французски! — волнуясь, говорил Ронсар, сидевший за столом у окна. — Разве французский язык не может быть таким же гибким, богатым и звучным, как латынь или греческий?

— Эти придворные рифмачи, — с обидой подхватывал его Дю Белле, — и эти университетские попугаи, мнящие себя великими учёными, оскорбляют национальное достоинство французов. Они говорят, что наш язык — это язык варваров, и он не способен выразить то, что могут выразить древние языки.

— Да! У французов может воссиять и свой Гомер, и свой Вергилий, нужно только приложить любовь и труд. Французский язык — это запущенный, но прекрасный сад. Надобно выполоть сорняки, и тогда он расцветёт с невиданной силой!..

Затем звучали неслыханной доселе мощи строки:

Извечно Грецию венчает грек хвалой,
Испанец храбрый горд испанскою землёй, 

Влюблён в Италию феррарец сладкогласный,
Но я, француз, пою о Франции прекрасной! 

…Двумя Палладами любимая страна,
Рождает каждый век избранников она, 

Средь них учёные, художники, поэты,
Чьи кудри лаврами нетленными одеты, 

Вожди, чьей доблести бессмертье суждено:
Роланд и Шарлемань, Лотрек, Байард, Рено…

Беседа их затянулась далеко за полночь. Уже прокричали третьи петухи, уже совсем рассвело, и двор опять наполнился шумом и суетой, когда разгорячённые вином и спорами молодые люди легли в постель, чтобы передохнуть перед дальнейшей дорогой. Но спать они не могли. Перед ними теснились картины будущего.

Они уже знали, что не дипломатия, не юриспруденция составят содержание их жизни. Они сказали себе, что единственной их целью, единственной обетованной землёй, к которой они будут стремиться и которой непременно овладеют, должна быть Поэзия — светлое царство дочерей Феба, куда ведут их Анакреон и Гомер, Катулл и Овидий, великие поэты античного мира. Где с распростёртыми объятиями встретит их прославленный итальянец Петрарка, чьи сладостные строфы вот уже скоро два столетия чаруют образованное общество Европы.

Обжорство, леность мысли, праздный пух
Погубят в людях доброе начало:
На свете добродетелей не стало,
И голосу природы смертный глух. 

«…Мечтать о лавре? Мирту поклоняться?
От Философии протянешь ноги!» —
Стяжателей не умолкает хор. 

С тобой, мой друг, не многим по дороге:
Тем паче должен ты стези держаться
Достойной, как держался до сих пор. —

Знаменитые в будущем поэты впитывали у Петрарки жажду своей «стези держаться»…

— А знаете, — продолжал урок Жан Дора, отдавший ученикам всё своё сердце, а в дальнейшем и вовсе примкнувший к их «Плеяде», — что в возрасте 40 лет Франческо Петрарка тяжело заболел. Однажды он потерял сознание, его сочли умершим и собирались похоронить. К счастью, закон того времени запрещал хоронить покойников раньше, чем через сутки после кончины.

Очнувшись уже практически у своей могилы, Петрарка сказал, что чувствует себя превосходно. После этого он прожил ещё 30 лет и написал многие из своих лучших сонетов.

Ученики внимательно его слушали, замышляя своё.

Нет, ради греков я не брошу галльских лар,
Горация своим не возглашу законом,
Не стану подражать Петрарковым канцонам
И «Сожаленья» петь, как пел бы их Ронсар. 

Пускай дерзают те, чей безграничен дар,
Кто с первых опытов отмечен Аполлоном.
Безвестный, я пойду путём непроторённым,
Но без глубоких тайн и без великих чар. —

Дю Белле, автор этих страстных строк, бескомпромиссно, безапелляционно отказывается, пусть и от прекрасных, но «чужеземных» образов Петрарки во имя национально-французского очага, «галльского лара»:

Я удовольствуюсь бесхитростным рассказом
О том, что говорят мне чувство или разум,
Пускай предметы есть важнее — что с того! 

И лирой скромною я подражать не буду
Вам, чьи творения во всем подобны чуду
И гению дарят бессмертья торжество.

Крайне скромный и болезненный паренёк Дю Белле родился и вырос под небом южной Франции, в маленьком городке Лире на берегу красавицы Луары. Как и Ронсар, он принадлежал к старинному дворянскому роду, ещё более старому и знаментому, чем род Ронсара.

Среди предков Дю Белле были крупные дипломаты, полководцы, учёные. С детства осиротевщий, Жоаншен попал под опеку старшего брата, нисколько не заботившегося о своём питомце.

Единственной его школой и развлечением среди сельской скуки была родовая библиотека, в которой Дю Белле почерпнул все свои, по тем временам весьма обширные познания. До коллежа Кокрэ, по настоянию своих родственников, он жил в Пуатье, где посещал факультет права и обучался юриспруденции, этой сложной и замысловатой науке, оберегающей права и жизнь французского гражданина.

Потом он и вовсе гневно пародирует Петрарку:

Благословен день, месяц, лето, час,
И миг, когда мой взор те очи встретил!
Благословен тот край и дол тот светел,
Где пленником я стал прекрасных глаз!
Франческо Петрарка

Вовеки прокляты год, месяц, день и час,
Когда, надеждами прельстясь необъяснимо,
Решил я свой Анжу покинуть ради Рима,
И скрылась Франция от увлажнённых глаз.
Дю Белле

Утро. Друзья проснулись, оседлали своих коней и помчали в Париж… похожий на большую деревню. Но в этом грязном, неблагоустроенном Париже уже в течение нескольких столетий высились изумительные здания и церкви — шедевры средневековой архитектуры.

Главным из них был собор Парижской богоматери, так вдохновенно описанный впоследствии великим французским писателем Виктором Гюго. И теперь, как лава из проснувшегося вулкана, в этом старом, видавшем виды городе вырывались на волю столетиями спавшие титанические силы человеческого ума и сердца, расцветали искусства и науки.

Ронсар был моложе Дю Белле. Высокий, красивый, великолепно сложенный, он уже в двенадцать лет занимал должность придворного пажа и теперь состоял при особе наследного принца, будущего короля Франциска II. У себя в Париже на состязаниях придворных кавалеров он брал призы по всем видам спорта. К шестнадцати годам, сначала в свите принцессы Мадлен, уезжавшей к своему жениху в Шотландию, потом в свите дипломата Лазара де Баиф, он успел объездить половину Европы и свободно владел семью европейскими языками.

Единственное, что мешало ему в жизни — довольно быстро развивавшаяся глухота, возникшая как осложнение в результате подхваченной в поездках простуде.

Для изобилия природой создана,
Всё вожделенное сынам даёт она. 

В её таилищах разнообразны руды,
Там золота найдёшь нетронутые груды, 

Металлов залежи, железо, серебро, —
Не счесть земли моей сокрытое добро. 

Один металл идёт на памятник герою,
Другой становится изогнутой трубою 

Иль, обращенный в меч, когда настанет срок,
Надменному врагу преподает урок.

ОКОНЧАНИЕ: https://alterlit.ru/post/55964/