Ерофеев. Смирение

Смирение тоже в России по-особому переиначено. Смирение — скромное, кроткое, в пределе доходящее до самоуничижения, отношение к бытию. Может расцениваться и как добродетель и как порок, но для русского национального сознания — скорее достоинство... 
В книге «Ключевые идеи русской языковой картины мира» о неоднозначности смысла избранного понятия написано следующее:
«Наличие в системе представлений о мире установки на “примирение с действительностью” привело к интересному переосмыслению слов смириться и смирение в русле “народной этимологии”.
Эти слова, соотносимые с одной из важнейших христианских добродетелей, предполагающей отсутствие гордости и умерение каких бы то ни было претензий, этимологически восходят к корню мер. Однако под влиянием созвучия со словами примириться и примирение и общей установки на “примирение с действительностью” они стали ассоциироваться с принятием окружающего мира таким, каков он есть, и эти новые обертоны в понимании смирения были усвоены даже русской церковной мыслью».
Два века крепостного мученичества, православие как господствующая конфессия, исконное представление о царе-батюшке как о Божьем избраннике — всё так или иначе связывается со смирением. И даже климат у нас умеренный, а это между прочим не слабо влияет на менталитет. Христианскими же мотивами, облачёнными в ризы неприятия советского и мирского, пронизана поэма Венички Ерофеева «Москва-Петушки».
Ерофеев — писатель, в немногочисленных текстах которого, смирению всегда отводится видное место.

«Москва-Петушки» (отрывок):

Если уж вы хотите все знать — я вам все расскажу, погодите только. Вот похмелюсь только на Серпе и Молоте и...

МОСКВА — СЕРП И МОЛОТ

И тогда все, все расскажу. Потерпите. Ведь я-то терплю! Ну конечно, все они считают меня дурным человеком. По
утрам и с перепою я сам о себе такого же мнения. Но ведь нельзя же доверять мнению человека, который не успел похмелиться! Зато по вечерам — какие во мне бездны! — если, конечно, хорошо набраться за день — какие бездны во мне по вечерам!
Но — пусть. Пусть я дурной человек. Я вообще замечаю: если человеку по утрам бывает скверно, а вечером он полон замыслов, и грез, и усилий — он очень дурной, этот человек. Утром плохо, вечером хорошо — верный признак дурного человека. Вот уж если наоборот — если по утрам человек бодрится и весь в надеждах, а к вечеру его одолевает изнеможение — это уж точно человек дрянь, деляга и посредственность. Гадок мне этот человек. Не знаю, как вам, а мне гадок.
Конечно, бывают и такие, кому одинаково любо и утром, и вечером, и восходу они рады, и заходу тоже рады — так это уж просто мерзавцы, о них и говорить-то противно. Ну уж, а если кому одинаково скверно — и утром, и вечером, — тут уж я не знаю, что и сказать, это уж конченый подонок и мудозвон. Потому что магазины у нас работают до девяти, а елисеевский — тот даже до одиннадцати, и если ты не подонок, ты всегда сумеешь к вечеру подняться до чего-нибудь, до какой-нибудь пустяшной бездны...
Итак, что же я имею?
Я вынул из чемоданчика все, что имею, и все ощупал: от бутерброда до розового крепкого за рупь тридцать семь. Ощупал — и вдруг затомился я весь и поблек... Господь, вот ты видишь, чем я обладаю. Но разве это мне нужно? Разве по этому тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа! А если б они мне дали того, разве нуждался бы я в этом? Смотри, господи, вот: розовое крепкое за рупь тридцать семь...
И весь в синих молниях, господь мне ответил:
— А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны.
— Вот-вот! — отвечал я в восторге. — Вот и мне, и мне тоже — желанно мне это, но ничуть не нужно!
«Ну, раз желанно, Веничка, так и пей», — тихо подумал я, но все медлил. Скажет мне господь еще что-нибудь или не скажет?
Господь молчал.
Ну, хорошо. Я взял четвертинку и вышел в тамбур. Так. Мой дух томился в заключении четыре с половиной часа, теперь я выпущу его погулять. Есть стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило. И есть душа, пока еще чуть приоткрытая для впечатлений бытия. Раздели со мной трапезу, господи!

С моей точки зрения, содержание является более значимым в поэме Венички Ерофеева, чем форма.

Замечания по содержанию

В плане содержания, как того и нужно ожидать от ерофеевской прозы, смирение передаётся путём обращения к мифу, ведь по сути описываемая ситуация — переложение сюжета о чаше страданий испитой на тайной вечере. Веничка смиренно готов разделить меру страдания, принятую Христом. Только вино и хлеб ему в данном случае заменяет бутерброд и розовое крепкое за рупь тридцать семь. То есть для вящего эффекта в передаче смирения важно, чтобы формальный аспект тесно связывался с культурной традицией. И поскольку финальная фраза (в отличие от предыдущих обращений Венички к богу) действительно обращена к господу, её семантическая значимость кратно возрастает. Она является уже чем-то вроде реальной молитвы.
Ещё крайне важно перед тем, как дать в тексте смирение, обозначить предшествующее состояние. А это терпение. Смирение не обходится без долготерпения и наоборот — долготерпение не может обойтись без смирения. И всё это сопровождается самоиронией, выступающей в данном случае чем-то вроде прививки от сползания к полному эгоизму и злобе. Причём на содержательном уровне самоирония у Венички отождествляется с водкой, как бы странно это не прозвучало на первый взгляд.
Причина недовольства жизнью Венички скрыта в людях («Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа!»), но так как он на самом деле прекрасно осознаёт, что дело не в других людях, а в человеческой природе вообще, то и характеристики выносятся путём намеренных логических искажений и, прямо говоря, нелицеприятные. Он и к себе тоже их применяет. Эти нарочитые металогизмы считываются как самоирония. И формально объясняются, видимо, опьянением (водка = самоирония). Смирение может передаваться в тексте, только если герой достаточно самокритичен и самоироничен. И значит — смириться нужно со своей двойственной природой. Ерофеев очень чутко ощущает страшную несообразность души, которую когда-то остро воспринял Паскаль, окрестив человечество славой и сором вселенной.
Кроме того обращает на себя внимание характерное для постмодернистской прозы совмещение высокого и низкого. Но при этом совсем нехарактерная для неё серьёзность в иных местах. Ирония отнюдь не тотальна, как в текстах какого-нибудь Умберто Эко. Остаётся высокой и как бы незапятнанной роль сакральных вещей. Ирония близко подкрадывается к ним, но не для того, чтобы высмеять, а лишь для того, чтобы оттенить их. Это позднее станет общей чертой постмодернистской литературы в новой России.

Замечания по форме:

На уровне абзаца:
Основное средство передачи смирения в данном случае, — это различные повторения. Ерофеев использует смешанный способ межфразовой связи, иногда прибегая к контактному связыванию (в основном через союзы), а чаще к дистантному. У Ерофеева это — одно из излюбленных художественных средств. Оно предпослано уже его склонностью к логическим искажениям (металогизмам). Но о них речь пойдёт ниже. 
Итак, весь эпизод открывается названием предстоящего отрезка пути: МОСКВА — СЕРП И МОЛОТ. Это не объявление темы, но, возможно, некий намёк Ерофеева, потому что позднее в тексте идеологические мотивы сыграют важную роль. А пока же — в избранном фрагменте — речь идёт об ином, о смирении. Отрывок можно условно поделить на две части. В первой представлено нарочито резонёрское рассуждение, которое затем во второй части плавно перетекает в повествование. Предложения и там и там в основном связываются с помощью союзов, частиц, междометий и других служебных частей речи, а кроме того — уже сказано, — с помощью повторений (иногда целых синтагм). От этого немного хромает общая связность, но цельность не нарушается. Логическим и эмоциональным завершением и смысловым ядром во всём отрывке служит финальное восклицание, которое по типу речевого акта связано с завершающей фразой несколькими предложениями выше («Смотри, господи, вот: розовое крепкое за рупь тридцать семь...» — «Раздели со мной трапезу, Господи!»). Подобным же образом связаны и прочие речения в этих абзацах.

На уровне предложения:
Обращает на себя внимание общий разговорный стиль повествования. По форме почти все высказывания — обращения, апеллятивы. Это главное средство передачи смирения на среднем структурном уровне, то есть в предложениях. Причём автор беседует ни с кем-нибудь, а с самим собой, с господом и с читателем, то бишь ни с кем. Читатель, господь и Веничка здесь — одно лицо, но в целом это сходится с традиционным христианским представлением о боге в душе. Можно заметить, как от начала к концу повествования возрастает интимность такого общения. Сначала Веничка продолжительно общается с читателем на вы — это самый объёмный кусок текста, затем переходит к разговору с господом, дальше выясняется, что, говоря с господом, он обращался к себе же, но финальная самая глубокая по смыслу фраза снова обращена к богу. Таким образом, на последнем этапе ироническое отношение к происходящему, нагнетаемое до того самим же автором, как бы снимается. Ирония перестаёт работать — выявляется подлинное смирение. 
Веничка Беседует не высоким литературным штилем, а запанибрата. Много и охотно используются восклицания, вопросы, также почему-то в тексте полно числительных — может быть для самоумаления или контраста, потому что кроме числительных текст изобилует разными «безднами». 

На уровне слова:
К особенностям словоупотребления в приведённом отрывке опять же следует отнести общую разговорность стиля. В данном случае имеется один-единственный пример лексического искажения — «рупь тридцать семь» — но он очень показателен. Во-первых, привычка всё точно подсчитывать указывает на порицаемую русскими мелочность, а во-вторых, вставляемая тут и там «бутылка розового крепкого за рупь тридцать семь» отлично характеризует персонажа. Можно уже ничего к этому не добавлять. 
При таких вводных особое значение получают ещё служебные части речи: междометия, частицы, предлоги, наречия. Они тоже служат мощным суггестивным средством, легко меняют модальность высказывания «на малых дистанциях». 
Как и на более общих структурных уровнях организации текста на уровне слова велика роль разных фигур удвоения («вот-вот», «и мне, и мне»). 
И конечно дополняют портрет оскорбления, иногда нецензурные.